Связаны наши руки

Иван казался Людвигу закрытым. Он не шёл на разговор даже тогда, когда они были с ним наедине, и Байльшмидт опустил все попытки развязать язык русского гордеца. Свадьба прошла пышной, и она ещё долго не будет сползать с обложек немецких газет с кричащими заголовками, которые хоть и были написаны по-разному, но твердили об одном: «Долгожданная свадьба Людвига Байльшмидта!», «Кто этот русский красавец?», «Сын известного бизнесмена вышел замуж за русского принца!» и, — самое любимое! — «Брак по расчёту или на что готовы дети миллиардеров!». Людвиг помассировал переносицу, отцепив взгляд от журнального столика, на котором сияли журналы и стопки свежих газет, рассказывающие о светской скромной жизни немецких господ. Смотреть было тошно на это. — Они издеваются, — вздохнул Людвиг, облокотившись на диван. — Никто не знал, что это договорной брак! — Угомонись. — Вольфганг стоял спиной к сыну и наливал коньяк в пузатый бокал. — Никто не разболтал лишнего. Это же журналисты делают пикантнее свои статьи, стараясь привлечь обывателя. Они готовы по любому извиваться, чтобы продать свою писанину. Людвиг терпеливо вслушивался в слова отца и молча с ним соглашался. Но, как не крути, заголовки были правдивы, несмотря на попытки журналистов кинуть копьё в спину семьи Байльшмидт. Он часто стал замечать, как эти журналюги чуть ли не брызжут слюной, изголодавшись по новым сказкам, желая оклеветать их дом. Недавно и Гилберт попал под горячую руку или, можно сказать, под вспышку фотоаппарата: он успел засветиться с очередным любовником, и его пьяная физиономия теперь красуется на журналах светских хроник. — В последнее время, они очень сильно стали проявлять внимание к нам. Да, не спорю, что и раньше этот интерес к нам не утихал, но этот зверский аппетит стал проявляться чуть раньше нашей с Иваном свадьбы. Вольфганг на мгновение остановил пузатый бокал с коньяком, не дав соприкоснуться со своими губами; глаза замерли и смотрели только в одну точку — его голову посетила мысль: — Если они так следят за тобой, разинув рты, то поставь спектакль, и все эти газетные утки и сплетни растворятся, словно их и не было. — Предлагаешь сыграть на публику? — Людвиг ещё сильнее сжал руки в замок и внимательней посмотрел на отца. — Не предлагаю, а приказываю! Ты после свадьбы с Иваном так и не наладил с ним контакт. Кто же знал, что этот самый «контакт» нужно налаживать до свадьбы, а не после. Но Вольфганг жил одним лишь бизнесом, и этим бизнесом он не хотел подавиться. Если истинный замысел этой свадьбы всплывёт наружу, за пределы газетных сплетен и лжи, и станет явью, то слухи о Байльшмидтах будут вестись, как о циничной и до боли жадной семье. А это таранит престиж их рода и их семейного бизнеса. — Да что бы я ни делал, он постоянно избегает меня, словно я зверь какой, — возмутился Людвиг, припомнив первый месяц совместной жизни с омегой. — Как переехал ко мне, мы с ним и парой слов не обменялись. Я думал, что он немецкий плохо знает, и пытался поговорить с ним на русском, но и это не помогло! Либо я плохо знаю русский, либо он просто меня игнорирует. Вольфганг недовольно поморщил лоб и присел напротив сына. Он поставил бокал с багровым коньяком на журнальный стол, и произнёс: — Семья Брагинских тоже дорожит своим престижем. Если парень не хочет строить из себя счастливого муженька, то скоро ему аукнется от его отца. Напомни ему об этом.

***

В квартире Людвига всегда пахло одним только морем. Ивану кажется, что он переехал не в Берлин, а куда-то на южные острова. Конечно, после душной Москвы он мог бы вздохнуть с облегчением, но всё равно это не смогло его расслабить. В Москве остался не только его дом, но и его жизнь: работа, карьера, знакомые и друзья. Хотя этих друзей можно было пересчитать по пальцам одной руки, но и те были так рады, узнав, что Иван, наконец, выходит замуж, не поняв всю суть трагедии. И Ивана это злило, но раскрыть этот смысл он не мог. С отцом проблемы начались ещё в раннем детстве. Виктор хоть и платил алименты и старался проводить больше времени с сыном, но это никак не сглаживало старые моменты, и семейные склоки не торопились уходить из памяти омеги. Алексей, — папа Ивана, — так и продолжал с Виктором немую войну, но запрещать сыну видеться с отцом не мог. И с возрастом Иван стал налаживать контакт с отцом, но этот мост рухнул, не успев тот коснуться другого берега. Отношения с отцом не наладились, и с Людвигом картина стояла всё та же. У Ивана не было желания общаться с ним, как и с отцом. Тихая обида или немая война. Немец и так редко бывает дома, но даже в эти редкие моменты он как-то старается с ним поговорить, даже переходя на русский. Немецкий акцент немного повеселил Ивана, он даже еле сдержал улыбку, сохранив серьезное лицо и ушёл в свою комнату. Естественно, у молодожёнов были раздельные спальни, но, смотря на тогдашнее лицо Людвига, Ивану показалось, что он был разочарован, узнав о намерении спать в разных комнатах. Все делалось, чтобы соединить две семьи и слить вместе их компании. Сотрудничество, построенное на сильных семейных узах. Вот только «сильными» эти узы точно не назовёшь. Байльшмидты очень трепетно относились к престижу своей семье, и уважение к себе было важным пунктом в списке требований. В основном, об этом заботился Вольфганг Байльшмидт, а его сыновьям было откровенно всё равно на это. Вот, например, Гилберт совершенно не заботился ни о чем и жил в своё удовольствие, добавляя седые волосы Вольфгангу. А Людвига откровенно забавляли выходки старшего брата, да и сам Иван не скрывал интерес, и просматривал свежие журналы, на обложках которых красуется совсем неадекватное лицо Гилберта. Одну строчку он даже зачитал вслух: — Старший сын семьи Байльшмидт снова удивил общественность своими пьяными выходками. Гилберт, оказавшись в одном из знаменитых баров, стал инициатором драки… — Неужели ты можешь говорить? — перебивая, как-то саркастически прозвучало за спиной, и Иван резко обернулся. Он не заметил, как Людвиг вернулся домой, и это его немного испугало, что он забыл о своей «немой войне» и заговорил: — Могу, но нам с тобой не о чем говорить. — И повернулся опять к журнальному столику гостиной. Людвиг цокнул языком, недовольно обошёл спинку дивана и сел в кресло, прямо напротив гордого омеги. — Тебе двадцать семь лет, а ведёшь себя как ребёнок, — хоть и с мягкой интонацией произнёс это Людвиг, но внутри него уже начинала гореть сердитость. — Я ненавижу, когда меня игнорируют. Иван продолжал листать журнал не отрывая от него глаз, но снова пропускать мимо ушей слова альфы не стал. — Это брак договорной и не имеет никакой ценности, как союз компаний. Мы не обязаны с тобой сюсюкаться, как слащавая парочка, и я действительно не знаю, о чем мы с тобой можем… — Вот именно, что мы должны себя вести, как «парочка»! — перебил снова Людвиг. — На людях мы ведём себя, как совершенно посторонние друг другу люди, а не так, как должны вести себя семейная пара. Ты до сих пор подписываешься старой подписью и указываешь в документах свою старую фамилию, забывая, что ты уже Байльшмидт. Людвиг встал с кресла и отправился в свою спальню попутно развязывая чёрный галстук. И уже из спальни глухо донёсся голос альфы прямо до гостиной: — Ты уже видел обложки газет и журналов, и я не о выходке Гилберта сейчас говорю. Иван снова кинул взгляд на один из журналов, где раскрывается интрига и главные секреты их брака. И он недовольно поморщил нос, мысленно соглашаясь с альфой. — Да, видел, — кивнул Иван. Из спальни альфы ответа не прозвучало — Людвиг пошёл в душ, из которого его голос еле доносился, и Ивану пришлось, — закатывая глаза к потолку, — отправиться следом за альфой. Встав напротив двери ванной комнаты, он повторно крикнул: — Видел я эти газетные утки, и что? За дверью во всю шумела вода, что приходилось прислонять ухо к дубовой перегородке, чтобы услышать Людвига. Но тот с ответом не торопился и как-то лениво возился в душе. — Нам стоит поцеловаться на публике, чтобы нас засняли журналисты, — наконец произнёс Людвиг. Он произнёс это как-то спокойно, без сарказма. Иван удивлённо посмотрел в дубовую дверь, словно в глаза Людвигу, и тут же залился хохотом. Его смех не был похож на «хихиканье» омежек, а скорее на гоготание старой вороны. И Людвига тоже заразительно пробило на лёгкую улыбку. — Я не шучу, — уже серьёзно сказал альфа и открыл дверь прямо перед носом Ивана, от чего тот отпрыгнул на шаг. Он повязал только полотенце на бёдра, мокрая вода продолжала стекать по его золотым волосам, а на груди мокрым блеском виднелась еле заметная россыпь волос. От увиденного Иван ничуть не покраснел, и продолжал смотреть Людвигу в глаза, словно тот и не стоит перед ним в полуголом виде. — Перед алтарём я уже тебя целовал. — И что? — недовольно перебил Людвиг, скрестив руки. Главное — чтобы полотенце с бёдер не упало, открыв деликатную часть тела. Но, если это и произойдёт, то Ивана этим, кажется, не удивишь. Обычно все слюной капали, завидев альфу без футболки или делового костюма, но только не этот омега. Это опять разбудило в Людвиге интерес к этому парню, и заинтересованный взгляд сам по себе прошелся по фигуре Ивана, словно он стоит перед ним в одном полотенце, а не сам Людвиг. И этот лёгкий русский акцент делал омегу милым. Однако Иван укоризненно упёр руки в бока и зло посмотрел в ответ, словно в лицо тем самым плюнув. — Я не хочу опять целоваться на людях! — насупив взгляд, произнёс белокурый омега. — Чертова ты принцесса! — зло проворчал Людвиг. Он так закипел от злости, что, кажется, полностью высох. — Потерпишь. Да и вообще, что такого в простом поцелуе? Просто пойдём в ресторан, поедим, поболтаем о всякой ерунде, а после прогуляемся за ручку и в удобный момент... — Меня сейчас стошнит, — перебил Иван, скривив губы. Людвигу показалось это забавным, и он улыбнулся. — Один вечер, — попросил альфа, подняв указательный палец перед своим лицом. Иван не выдержал, развернулся и направился в свою спальню, поднимаясь по ступенькам. И когда Людвиг уже хотел отчаянно вздохнуть, то с лестницы недовольно донеслось: — Только один вечер!