Связаны наши руки

Иван у себя на родине считался заурядным, серым омегой, который старался слиться с не менее серой массой населения. Однако некоторые черты, все же выделяли его из толпы. Он высокий, стройный, с гармоничными чертами лица, которое не может подвергнуться карикатуре со стороны современной моды на идеальность. Но это не спасало его в юности от издевательских шёпотов окружающих о том, какая он серая мышь. Он не красился, не следил за модой и носил довольно сдержанные костюмы. Его никто не приглашал на свидания, им не интересовались альфы, и ему оставалось только погрузиться с головой в учебу, а потом уже и в работу. Он сам поступил в институт на бюджет, даже несмотря на то, что отец пытался оплатить поступления. Иван с головой ушёл во всё, кроме как своей личной жизни, обмениваясь лишь скучными отношениями с парой своих бывших однокурсниц и коллег. И сейчас он силой заставляет себя наверстать упущенное. — Как мы только сюда зашли, так сразу замер молчаливый антураж, — проговорил немец, посмотрев на Ивана острым взглядом голубых глаз. — Заметил? — Да, заметил. Иван боялся, что Людвиг только и будет говорить о папарацци. Но, помимо ловли взглядом журналистов, глаза Людвига всё же устремлялись на Ивана, а именно на открытый кусочек груди — чуть ниже яремной впадинки. И зачем, спрашивается, Иван нацепил на себя этот старый приталенный костюм с v-образным вырезом? Может потому, что он был единственным костюмом, который у него был? — явно нет. Всё из-за придирчивого вкуса этого чопорного немца. Иван несколько раз примерял свои обыденные строгие костюмы, которые были с пометкой «на все случаи жизни», однако все они провалились в модельном показе для Людвига. И когда Брагинский примерил третий скучный костюм, не отличающийся ничем от своих предшественников, терпение альфы в тот момент лопнуло. Он сам поднялся наверх в комнату Ивана, и сам выбрал то, что больше приглянулось из скудного гардероба с одинаковыми вещами. Брагинский ерепениться не стал. Решил показать всё великолепие своей убогости в этом костюме. И когда он всё таки сдул столетнюю пыль с этого старого наряда, примерил его и вышел продемонстрировать себя прекрасного Людвигу, ожидая увидеть при этом неодобрительную реакцию. Но несмотря на свой прогноз, альфа по началу долго всматривался сначала в костюм, а потом только в Ивана, и после этого немо кивнул, показывая своё одобрение. — Расскажешь о себе? Или ты и дальше будешь играть в молчанку? — перебил мысли Ивана Людвиг. — Хотелось бы выбрать второй вариант, но ты мне этого не позволишь, как я понимаю. — Не позволю, и ты правильно всё понимаешь, — согласился Людвиг с легкой ухмылкой. — Но меня душит интерес, почему ты склоняешься ко второму варианту. Я обидел тебя? Иван вздохнул и опустил свою черствость. Придётся стать откровенным и признать, что немец такая же жертва обстоятельств, как и он сам. — Дело не в тебе, а в Викторе... Я понимаю, что и ты не восторге от... этого... — Под «этим» омега подразумевал брак по расчёту, и произнёс это шепотом, боясь, что кто-то услышит и подтвердит истинность газетных заголовков. — Ты имеешь в виду наши липовые отношения? — не стесняясь, спросил в полный голос Людвиг. — Тише. — Что? Боишься, что нас услышат? — не унимал громкость в голосе альфа. — Но мы же для этого и пришли, чтобы привлечь к себе внимание. — Если бы моей целью было бы простое привлечение внимания, то я бы выбрал столик в самом центре зала. Людвиг сказал так, как есть на самом деле — место было дальним и располагалось чуть ли не в тени широких колонн ресторана, но было открытым для зрителей. Люди могли видеть их, но не слышать. Подвешивает под сомнение и остальные слова Людвига. Иван пошёл на уловки этого упрямого немца, чтобы потом не выслушивать по телефону серьезные изречения отца. Пришлось выбрать из двух зол меньшее. Как раз один из посетителей ресторана мимолетно кидал взгляд то на их столик, то на экран своего телефона, параллельно с этим что-то быстро на нем печатая. Это не осталось незамеченным для Ивана, и он, с усмешкой, всё же произнёс: — Маленький Людвиг в твоей голове сейчас, наверное, ликует, — сказал Иван, зная, что Людвиг не мог не заметить очевидного зрителя. — Мой маленький Людвиг сейчас совсем не в голове, — незамедлительно парировал немец. Это было произнесено так пошло, что Иван не сдержал смех, глупо при этом хрюкнув и поспешив прикрыть рот ладонью. Людвиг от увиденного улыбнулся. Он, конечно, ожидал не такую реакцию от Ивана, но и она его тоже удовлетворила. Брагинский, очевидно, был странным омегой: по началу холодный и неразговорчивый, и, видя как это скованность постепенно трескается и рассыпается в общении, Людвиг незаметно стал проникаться им. Каждый другой омега или девушка, с которыми он имел дело в разговоре, в ответ на эту фразу только пошло улыбнулись, а не хрюкали от смеха в кулак. — Прости, — все ещё улыбаясь произнёс Иван. Откашлявшись от смеха, он только взял в руку бокал с водой, чтобы смочить сухое горло, как его левую руку накрыла тёплая рука Людвига. Иван рефлекторно хотел руку убрать, но ее держали нежно и крепко, намекая, что этот спектакль двух влюбленных ещё не закончился, и он оставил свои слабые попытки убрать руку. А тем временем, Людвиг без скромности позволил себе руки омеги огладить по тонким пальцам, легко массируя его ногтевые пластинки. Это немного смущало, тем более ногти и кожа на руках была проблемой Ивана. В детстве, когда его родители разводились и делили его как игрушку, Иван свою душевную боль проецировал на себе же, но уже физически: не замечая этого, он рвал кожу вокруг ногтей и не переставал даже тогда, когда кровь начинала капать. Он это продолжал делать только тогда, когда сильно переживал, даже по пустякам, причиняя себе боль. Старая детская привычка, от которой Иван давно отучился, вскоре напомнила о себе, когда его эти самые руки так нежно поглаживали. Но сейчас он мог только покусывать нижнюю губу. — Тебя совсем не интересуют альфы? — спросил Людвиг, смотря прямо в аметистовые глаза своего скромного собеседника. К сожалению, Иван не мог точно ответить, так как не имел с ними никаких отношений, кроме как дружеских или рабочих. Он мог с альфами спокойно разговаривать и не лебезить или неуклюже «ойкать» в общении, вымогая этим помощь «слабому полу», как делали это другие омеги и женщины. Может, кто-то с ним и заигрывал в разговоре, но он старался этого не замечать, и постепенно стало казаться, что это плод его воображения, ведь на такого высокого и белокурого омегу с воинственно-острыми чертами характера и лица могли обратить внимание только женщины и даже некоторые омеги. Да, хоть Иван был тихим, старающимся сдерживать свой бойкий характер, но эта самая его «воинственность» проскальзывала не в разговоре, а в действиях, подпитываясь еще высоким чувством справедливости. На работе, когда он был только дежурным медбратом он всегда занимался наставничеством и открыто высказывал свою позицию главврачам. — Мне сложно на это ответить, — недолго потомив, сказал Иван. — Почему? — В этот момент рука Людвига поползла дальше — вверх, перетекая на тонкое запястье, и кончики его тёплых пальцев залезли под рукав того самого костюма, который он выбрал для Ивана. —Ну, — протянул Брагинский, словно не замечая этой нежности, которую проявляет альфа по отношению к нему, — у меня не было никогда серьезных с ними отношений. Я, да и они тоже, воспринимали наше общение как дружеское, и никто из нас не хотел проявлять инициативу, чтобы не показаться навязчивым. Когда Иван закончил оправдывать свою скудную личную жизнь, то он сразу же переключился на еду, показывая, что рот занят, так что и отвечать на последующие вопросы Людвига он будет нескоро. Но этот самый последующий вопрос заставил Ивана чуть ли не поперхнуться пережеванной креветкой: — Так ты вообще не спал с альфами? — прозаично произнёс Людвиг, словно для него данный разговор — заурядная беседа, но заметив поперхнувшегося омегу, он добавил: — Извини-извини, не хотел тебя смущать! Иван опять выпил воды, осушив бокал, и Людвиг поманил официанта, чтобы он налил ему воды из графина. — Ты определённо странный альфа, Людвиг, — откашлявшись, впервые он произнёс его имя, после того, как повторно отпил свежей воды, перед этим поблагодарив официанта. — Ты тоже странный омега, Иван, — парировал Людвиг. — Ты не замечаешь, какой ты на самом деле. Красивый и... — Не надо льстить, — перебил Иван. — Сам же говорил, что нас здесь никто не слышит, а только видят. Не утруждайся... — Так я и не льстил, — спокойно перебил в ответ Людвиг. — Как ты заметил до этого, в общении с тобой я говорю то, что думаю. Мы сами знаем в каком мы положении, и утаивать что-то друг от друга — не имеет смысла. И раз мы уже женаты, то у меня нет страха говорить тебе комплименты. Иван затих — он не знал, что ему ответить. И только сейчас он заметил, что рука Людвига до сих пор держит его, а пристальный взгляд голубых глаз немца не отрываются от Ивана. Людвиг вообще не прикасался за это время к еде, а только и делал, что смотрел на Ивана и разговаривал, от чего последнему становилось неловко, и аппетит куда-то ушёл. Весь этот поход в ресторан такой же фиктивный, как и их брак, и главной его целью является привлечение внимания, чтобы потом их совместная фотография пестрила на баннерах в интернет-статьях и освещали заголовки местной шумной газеты. Но Людвиг проявлял инициативу куда большую, чем привлечение газетных папарацци. Казалось, что он, в первую очередь, хотел привлечь внимание Ивана, а про журналистов и забыл вовсе. *** Шагая после ресторана по вечернему Берлину, Людвиг наблюдал за ядовито-алым закатом. Это было необычно видеть в майское время года, и он не мог отвести глаз. Единственного, что могло оторвать его внимания от наблюдения за редким явлением природы — был Иван. Его светло-пепельные волосы в зарождавшейся темени ночи, в контрасте с ярким алым цветом заката, перекрасились в серебристо-розовый цвет. Белки его глаз поблескивали, словно его глаза слезились. Это сочетание казалось Людвигу завораживающим. — Это к ветру, — произнёс Иван на русском, заметив, как немец смотрит на догорающий закат. — Что? — переспросил Людвиг. Он понял перевод слов, но о чем они — было неизвестно. — Закат, — указал ладонью Иван. — Когда он такого алого цвета, у нас говорят, что это к сильному ветру. — Впервые слышу. — Людвиг улыбнулся, но потом это улыбка резко сползла с его лица. — Черт, забыл, что завтра я улетаю в Америку. Это совсем вылетело из головы у столь педантичного немца, как Людвиг. Он никогда не забывал переговоры или деловые встречи, даже если даты их были назначены не в скором времени — он все прекрасно помнил и без ежедневника в телефоне. Но тут, словно из памяти выбило такое важное событие, как перелёт. И вспомнил он только тогда, когда в голове промелькнула мысль о «нелетной погоде» после слов Ивана о сильном ветре. Наверное, это все из-за этого вечера. В разговоре с этим странным омегой все прошлое в голове улетучивается, тем более в моменте, когда Иван признался, что не имел связей с альфами. И тогда стало понятно, почему у омеги такой тонкий и еле ощутимый запах, словно у ребёнка. — И на сколько ты уезжаешь? Иван старался скрыть переживание. У них был только один совместный ужин, не считая того «сватовства» в ресторане и их свадьбы, а Иван им уже проникся, представляя, что он его «настоящий муж». — На неопределенное время, — грустно ответил Людвиг. — Пока выловлю этого засранца Джонса... Иван только понимающе поджал губы, пока Людвиг продолжал что-то говорить о каком-то там Альфреде, и по недовольной манере речи, было понятно, что этот самый Альфред — та ещё заноза... в пальце. — Послушай, — прекратив изрекаться о несносном американце, произнёс Людвиг, нежно взяв за руку Ивана, — я понимаю, что слишком поздно спрашивать, но... если хочешь, можешь полететь со мной. Это предложение не то, что удивило Ивана, оно просто немного выбило из колеи. Но потом проснулся знаменитый скептицизм омеги, который спасал его не раз от шуток друзей. Однако Людвиг на шутника мало походил. — Ты вылетаешь завтра, и как я забронирую билет за это время? — спросил Иван с маленькой толикой сомнения. — Тебе ничего не надо бронировать: билет и номер — это все уже есть! — успокоил Людвиг. — Просто, я должен буду лететь в сопровождении Гилберта, но... я не хочу с ним лететь. Иван засмеялся, как старая ворона. Людвиг открыто говорит, что готов бросить родного брата. Такая спонтанность ему была несвойственна, и кажется, что немец планирует все на ходу. — Знаешь, вот мне было не смешно, когда он с Джонсом напился и кутил по всем Флоридским барам. Я тогда всю ночь искал этого придурка, пока не нашёл их обоих на пляже, приближенного к отелю. Берлин остывал, провожая последние алые лучи редкого заката, и Людвиг хотел поторопиться до захода солнца, словив красивый момент, и поцеловать Ивана, пока на горизонте ещё горит небо. Словно заклятье в сказке «успеть поцеловать, до захода солнца», повторялось в голове Людвига, хотя он никогда не был таким падким на красивые киношные моменты, пропитанные зубосводящей романтикой. Но сейчас ему зубы сводило от того, что до жути хотелось поцеловать Ивана, что на лице немца плясали желваки от нетерпения, когда омега так без скромности смеётся и улыбается. — А Гилберт знает, что он не полетит в Америку? — через смех выдавил Иван. — Нет, узнает самостоятельно и утром, — улыбнулся в ответ альфа. — Ну так что? Ты согласен спасти меня от навязчивого общения с Гилбертом. — Наверное, да, — с неуверенностью согласился Иван. — Я не люблю быть навязчивым. О какой навязчивости говорит Иван, Людвиг не понимал, ведь он сам пригласил его. Все-таки он странный омега. Но ему эта странность нравилась. Нравилась странность этого дня и заката. Нравилось вспоминать ощущения холодной, но мягкой руки омеги, когда они ещё сидели в ресторане. — Тогда мне надо поторопиться, собирая вещи, — нерешительно произнёс омега, заметив, как Людвиг поник. Иван пошёл слегка впереди Людвига, проходя по улице, которая заметно стала слишком людной. В этот момент альфе открылся затылок Ивана и его длинная шея, свободная от пятна метки. Все-таки зря он выбрал именно этот костюм, который так открывал непомеченную шею замужнего омеги. Людвиг хотел это исправить, но не мог без согласия Ивана, поэтому он только поцеловал его в шею, от чего тот только вздрогнул. Как Людвиг и предполагал задолго до этого, что омегу будет удобно целовать, так как он был высоким и совсем чуть-чуть уступал в росте. Не приходилось сильно нагибаться и ломать собственную шею, чтобы поцеловать шею Ивана. И, честно говоря, Людвигу уже было плевать на то, видят ли их или нет. Ему просто хотелось насладиться этим странным омегой и этим странным поцелуем.