И над нами смеялись звезды

Мир Освальда Кобблпота, мрачный, ветвистый, с кучей камней под ногами, о которые нельзя не споткнуться, с каждым днем давил на него, делая его все более жалким, маленьким и обозленным. Но в одно стремительное мгновение пара случайных обстоятельств и поцелуй любимого человека переворачивают все. Жизнь Освальда не просто переходит на белую полосу — ослепительно чистый лист перекрывает всю темень, что когда-либо с ним случалась. Удача внезапно поворачивается лицом к невзрачному уродливому карлику, мечтающему когда-нибудь стать кем-то важным, и кажется, впервые он чувствует это приятное ощущение, теплом отдающее во всем теле, — счастье. Каждый день Освальд приходит в школу уверенный, что его никто не ударит. Шуточки о них с Эдом разлетаются со скоростью ядра, запущенного с римской катапульты, но издевки и насмешки уже давно не могут его задеть. После смерти Бутча на Освальда набрасывались и другие. В школе всегда найдутся хулиганы, пристающие к слабым, и для Освальда было не в новинку оказываться на холодном полу, если кто-то слишком сильно его толкнет. Первым это сделал Ирвин — лучший друг Бутча. Он ударил Освальда лишь однажды и после этого не явился в школу. Кто-то сказал, что на уроке труда он отпилил себе палец с правой руки. Эд говорит, что тот криворукий идиот давно должен был сделать нечто подобное, и Освальд почему-то с ужасом вспоминает, как сам Эд что-то взорвал в кабинете химии. С ним ничего не случилось, он даже восторженно засмеялся и хлопнул в ладоши, за что попал к директору, но вдруг ему повезло? Вторым на него обозлился Говард, а через неделю попыток довести Освальда до суицида (не слишком удачных, они просто заключались в советах, что такому фрику лучше быстрее подохнуть), он упал с лестницы и свернул себе шею. А теперь Освальда считают проклятым. И впервые в жизни он рад тому, что прослыл ненормальным. Отношения с Эдвардом сработали, как внезапно прорвавшийся гейзер. Их дружба была тиха, беспечна и спокойна, но, преодолев этот барьер, они стали безумцами. Иногда Эд — нежный романтик, глядящий на него с нескрываемым трепетом, иногда Эд поддается приступам обожания, от настойчивости которых хочется и скрыться, и восторженно умереть. Иногда Освальд млеет от его присутствия, а иногда раздраженно закатывает глаза и мечтает засунуть Эда в ближайший шкафчик. Все это кружит голову и заставляет забывать о целом мире, об осторожности, о благоразумии. Освальд никогда никого к себе не подпускал, а теперь с легкостью принимает человека, с которым не так уж давно общается. Все развивается слишком стремительно. Эдвард загорается кучей идей, которые просто обязан исполнить, и он так же быстро загорается мыслью овладеть Освальдом во всех известных смыслах. А Освальд не против. Он устало вздыхает, когда Эд зовет его смотреть потрясающую (потрясающе скучную) биографию какого-то ученого, но тут же согласно кивает, когда выясняется, что дома у Эда никого не будет. Иногда ему кажется, что все, что к нему чувствует Эдвард — это жгучая страсть. Это любопытство, такое же любопытство, как к головоломке, и когда Эд ее разгадает, когда Эд разгадает Освальда… Освальд боится и обещает себе, что спрячет самые сокровенные мысли. Мысли, мечты о том, как он мог бы расправиться с Бутчем сам, или о том, как ему хотелось бы воткнуть линейку в шею раздражительной директрисы, чтобы кровь разлилась по коже под цвет ее новенькому алому костюмчику. Скрывать свои фантазии несложно. Освальд скрывал их всегда. Сегодняшний день такой же, как и вчера. Но нет, они все не серы и идентичны — они похожи своей уникальностью. Каждый раз Освальд не знает, чего ждать. Эдвард удивляет его дурацкими идеями, внезапными загадками и совсем неуместными иногда поцелуями. Он одержим всем миром и жаждет поделиться этой одержимостью с Освальдом. Он заводит себе домашних жуков и думает, что Освальд должен этим восхищаться. Он с энтузиазмом рассказывает, что его знакомый из медицинского университета может устроить им экскурсию в морг. Освальд думал, что самое ужасное место для свидания тот идиотский шахматный клуб, но Эдвард сумел превзойти самого себя. В одну секунду Эд может, размахивая ручкой, объяснять нюансы своего домашнего задания, в другую — завалить Освальда на кровать, шепча, что у него волосы цвета перьев ворона, а ворон — вестник несчастий и смерти. Суть комплимента (если это был комплимент) Освальд не улавливает, но с удовольствием отдается страсти, зная, что после Эд сразу вскочит с кровати и придумает что-то еще. Освальда иногда бесит Эд во всех своих проявлениях, но он уже не представляет, как это, без него, так что закатывает глаза, хмурится, щурится, но мирится с энтузиазмом Эда. Освальд влюблен, и временами он даже выпадает из реальности, задумавшись об Эде, как сейчас. Ему любопытно, что сегодня произойдет, и когда перед ним кто-то возникает, слышится голос, он не сразу понимает, что это. — Прости, я здесь новенькая. Ты не знаешь, как пройти в библиотеку? Освальд хлопает ресницами. Перед ним что-то рыжее. Рыжее, веснушчатое, неловко улыбающееся и в очках. — Что? Улыбка незнакомки становится шире и более натянутой. — Библиотека. Не подскажешь, где? — Налево, до конца коридора и направо, — голос Эда врывается быстрее, чем Освальд успевает его увидеть. Девушка вздрагивает и оборачивается. Ладонь Эдварда, стоящего за ней, очерчивает угол в воздухе, который нужно пройти. — Третья дверь слева, — он делает шажки указательным и средним пальцем, по одному на каждую дверь, — за ней еще три, — три пальца взмывают вверх. — Та, которая левее, — он куда-то уклоняется вбок, будто никто кроме него не знает, где это лево, — библиотека. Рыжая секунду молчит и, запнувшись, выдает: — С-спасибо. Эдвард резко бьет в ладоши, заставляя ее еще разок вздрогнуть. Освальд отчаянно закатывает глаза. Ну зачем так махать руками? — Пожалуйста! Она кивает, делает осторожный шажок в сторону, а затем неловко переспрашивает: — Третья дверь... справа? Эдвард вздыхает. Так громко, что его услышат и в проклятой библиотеке. — Тебя проводить? Она опасливо смотрит на него, неуверенно кивает. И все-таки она смелая. Освальд с таким психом никуда бы не пошел. Хотя по стечению странных обстоятельств он с этим психом встречается. — Я Эдвард, — представляется он, — а это Освальд, мой... лучший друг. Девушка поворачивается к Освальду, и тот отвешивает шутливый поклон. Не одному же Эду театральничать. — Кристен. Она улыбается, но теперь уже не так фальшиво. А этой девочке нравятся фрики. Хотя по ее виду и так понятно, что ей суждено занять нишу лузеров. Темно-коричневый свитер, юбка в клетку и интерес библиотекой. Каждый среднестатистический школьник в первую очередь поинтересовался бы местоположением столовой, но библиотека? Библиотека — зло. — Ты идешь? — привычно сверлящий взгляд черных глаз упирается прямо в него. Освальд отрицательно качает головой и усмехается, когда слышит: — Четыре буквы и три звука. В него можно уйти, с него можно сойти. Его порою делят с другом. В лесу его отнюдь не так легко найти. — Это загадка? — Кристен сужает глаза в недоумении, а Эдвард лишь кивает и делает шаг в сторону, предлагая ей начать путь, который он и загадал. Освальд сжимает губы так плотно, чтобы не рассмеяться, но все равно тихонько прыскает. До библиотеки идти всего ничего, и дорога совсем не сложная, просто Эд описал ее так, чтобы запутать, чтобы предложить пройтись, чтобы обрести новую жертву для своих загадок. Освальд немного злорадствует — будет знать, как просить у них помощи. Теперь ее первый день окончательно испорчен. Спустя несколько секунд он слышит звонкий смех и с удивлением смотрит им вслед. Надо же. Эдвард Нигма наконец нашел свою идеальную жертву — ей нравится. Освальд презрительно фыркает, думая, а не станет ли эта девчонка с ними везде таскаться? Ему не очень хочется пускать в свое пространство кого-то еще. В конце концов, Эдвард слишком странный для того, чтобы заводить новых друзей. Он может рассмешить, может удивить, а может и напугать. Если бы Освальд был чуточку трусливей и чуточку адекватней, он бы держался от него подальше. И он уверен: стоит Эду сделать что-нибудь не так, Кристен мгновенно исчезнет с горизонта, оставив их снова вдвоем. Сейчас Эд как раз на пике своей странности: его шатает от тихого спокойного поведения к ярким вспышкам. Однажды, поджидая его возле кабинета физики, откуда все ушли (кроме Эда, который увлекся лабораторной), Освальд краем уха услышал, как Эдвард ругается сам с собой. Обнаружив, что его подслушали, Эд начал что-то, запинаясь, объяснять, но Освальд только посмеялся, подошел к его парте и поцеловал в висок. Освальд испытывает настоящее наслаждение оттого, что только он в силах принять и, может быть, не полностью, но понять Эда. И для него это важнее любых поцелуев, объятий и ночей, проведенных вместе. — Фрик, — это слышится откуда-то рядом и заставляет его очнуться. Он несколько раз моргает, обводит взглядом пространство и натыкается на это — долговязый парень, одетый так, будто он только прямиком из Африки. Более нелепого зрелища в этом коридоре не сыскать. Освальд задирает голову, словно это может сделать его выше, и направляется к нему. — Ты мне? Парень улыбается, открывая миру на обозрение кучку неровных зубов. Освальд хочет схватить его за волосы — длинные, как и сам он — накрутить на руку и впечатать его лицо в железный шкафчик. Острым уголком куда-нибудь в глаз. — Кому еще? Освальд ухмыляется и вздыхает. — Ну, не знаю. Может, ты решил познать прелести самокритики. На секунду дылда зависает, затем скалится и замахивается кулаком. — Мистер Гриппинс! Этот голос, обычно раздражительно-громкий, сегодня звучит, как колокольчик спасения. Кулак останавливается в воздухе, Освальд не меняет выражения лица, продолжая ухмыляться, и делает поблажку директрисе. Сегодня он не будет представлять ее окровавленный труп. Утро начинается не так приятно, как хотелось бы, но скоро вернется Эд, обнимет, окружит облаком очередного странного парфюма (любая девчонка позавидует его коллекции!), скользнет губами по щеке и прошепчет очередную загадку, которую Освальд никогда не разгадает. Это немного притупит его ярость, позволит ненадолго забыть о горе трупов, которая ежедневно генерируется его фантазией. И если раньше он просто злился, представлял, как кого-нибудь забьет до полусмерти, теперь его разум создает целые планы, которые, порой, не отпускают его днями. Чем дальше — тем злопамятней, агрессивнее, страшнее. Освальд Кобблпот не плохой человек. Он просто истерзан. Так считает его мама, и так хочется считать ему самому. Иногда единственное, что его сдерживает — это ее вера в лучшего Освальда. В Освальда, которым он никогда не был, но которым очень хотел бы стать. В его жизни есть два лучика света. И если одного маминого свечения иногда не достаточно для того, чтобы не сдаться, Эд приходит на помощь. Меньше всего его, скептика, иногда жестокого, а иногда безэмоционального, можно назвать светом (сами его глаза напоминают о бездонной тьме!). Но он действительно помогает Освальду, даже если сам того не знает. Шум коридора затихает, отовсюду слышны лишь тихие личные разговоры. Освальд роется в шкафчике, находит нужные учебники и спокойно идет в класс. У них с Эдом совместный урок, поэтому скоро его скованная ярость сойдет на нет. Резкое и мягкое прикосновение к руке заставляет мурашки пронестись по его коже. Освальд оборачивается, пытается хмуриться, но в итоге улыбается. Улыбается, потому что улыбается Эд. Взгляд карих глаз сегодня такой яркий, просветленный — наверное, он узнал или придумал удивительную, по его мнению, загадку. — Кажется, я влюбился. Освальд вскидывает брови, усмехается, думая, что он про какой-нибудь учебник. Один из тех, которые никто давно не открывал, потому что достичь уровня ботанства Эда, словно постичь дзен, под силу не каждому. — И какая теорема привела тебя в столь нелепый восторг? — шутливо отзывается Освальд, но выражение лица Эда меняется: улыбка растворяется, взгляд становится обиженно-обеспокоенным. — Я же серьезно. Пару секунд Освальд хлопает глазами, чувствуя, как язык прилипает к небу, как ноги словно куда-то исчезают и сливаются с полом. — Я тоже тебя люблю. Он слышит и знает, что говорит это, но все словно происходит со стороны, не с ним. Они вместе уже несколько месяцев, и это вполне ожидаемо. В этом нет ничего такого… Такого в этом до чертиков. От прогулки в носках по коридору до первого «Я люблю тебя». Два ходячих недоразумения, две дурацких ошибки природы и отбросы общества. Они словно были созданы друг для друга, и да, боже, они созданы. С первого взгляда, с первой загадки, с первого поцелуя. Освальд осторожно привстает на цыпочки и тянется вперед, но его хлестким ударом прерывает фраза: — Подожди, что? На лице Эда недоумение. Испуг, осознание, отторжение. Освальд растерянно смотрит снизу вверх, все еще не понимая, в чем проблема. Любовь это прекрасно. И даже если Эд имел что-то не то в виду, если он не любит или пока не готов признать свои чувства, зачем так пугаться? — Слушай, я не жду от тебя ответного признания, — Освальд усмехается, хоть ему и обидно. — Просто… будь что будет, хорошо? Он снова встает на цыпочки, но сильные руки хватают его за плечи, и пятки тут же врезаются в пол. — Освальд, произошло недопонимание, — длинные пальцы немного больно впиваются в ткань его рубашки. Эдвард раскрывает рот, пытаясь продолжить, но только отводит глаза и горько усмехается. — Ты мой лучший друг. Лучший друг, с которым было забавно и весело попробовать что-то еще… Но мы никогда не говорили об отношениях! Освальд глубоко вдыхает, чувствуя, как руки Эда толкают, тянут его на дно. Такие вещи, как ему казалось, не требуют обсуждений, если вы проводите вместе все свободное время. Тонны поцелуев куда только угодно, объятия, нежный шепот и совместные ночи... — Это был просто секс? — Освальд озвучивает настолько мерзкую мысль, что сам же передергивается. Эдвард молчит. — Ты пользовался мной, просто чтобы попробовать что-то новое? — Эдвард ослабляет свою хватку, его руки соскальзывают с плеч Освальда. — Ты мог бы предупредить, сказать, что «Эй, это ничего не значит». Я не умею читать твои гребаные мысли, Эдвард Нигма, — Эд снова отводит глаза, и Освальд требует: — Посмотри на меня! И когда он видит виноватый взгляд темно-карих глаз, он не чувствует искренности. Эд словно хочет показать, что ему жаль, но на самом деле это не так. — Ну и во что ты там влюбился? — едко спрашивает Освальд. Ему плевать, просто слова закончились, и ему нужно услышать хотя бы что-то от Эда. — В кого. — В кого?! — раздраженно переспрашивает Освальд. Эд сбивает его с толку, потому что недостаточно виноват и, кажется, вообще сейчас улыбнется. Это, наверно, розыгрыш, и сейчас Эдвард Нигма захохочет, как больной, а Освальд влепит ему пощечину и удалится. — В Кристен Крингл. Освальд резко толкает Эда и скалится. Эта шутка совсем не смешная. Он знает лишь одну Кристен — ту рыжую деваху — и, судя по всему, она и есть эта Крингл. У Эда всегда были странные шутки, иногда они могли дойти и до издевок (например, он спокойно мог звать Освальда Пингвином, как бы это ни бесило), но везде есть границы. — Если ты сейчас же не прекратишь, то все кончено, — цедит он сквозь зубы. — Все кончено, — повторяет Эд, и в его глазах нет ни капли сожаления. — Я не хочу ничего такого… с тобой. — Полчаса назад хотел! Эдвард делает шаг вперед, и они снова по-издевательски близко. — Полчаса назад, — он наклоняется, — я не был влюблен. Звучит так глупо, что Освальд смеется. Немного нервно, дергано, обозленно. Он ждет привычного ощущения, желания свернуть шею обидчику, но чувствует лишь обжигающую боль: будто на кожу пролили шипящее масло. Хочется вскрикнуть, убежать, спрятаться, но не отвечать. Интересно, можно ли почувствовать такое к человеку за каких-то полчаса? Сделать его особенным для себя, исключением. Освальд думает, что Эдвард свихнулся. — Променять меня на незнакомку. Браво. Освальд резко хлопает в ладоши и криво улыбается. Ему говорить больше нечего. На уроке они оказываются в разных концах кабинета, и, сидя за последней партой, Освальд может просто подумать о том, как нелепа вся его жизнь.