И над нами смеялись звезды

Каждый шаг Эдварда Нигмы превращается в кинопленку, за которой Освальд наблюдает будто бы с неохотой, но на деле — с самой настоящей жадностью. Он думает, это сон, он ищет здесь загадку, он чувствует себя героем представления и упорно отказывается принимать, что все происходит именно так, как выставил Эд. В одночасье Освальд стал не просто бывшим парнем или другом, он стал никем. И теперь каждый раз, видя в коридоре Эда, он невольно сжимается. Ему не дарят даже лишнего взгляда. Освальд знает, что он еще дорог, по-другому быть не может, даже если не в романтическом плане, но Эд старательно его игнорирует. Может быть, ему стыдно за то, что он натворил. Конечно, ему стыдно. Он временами такой добрый, и причинить кому-то (кому-то близкому) боль для него немалое испытание. Иногда хочется подойти и сказать: «Я скучаю». Каждый день приносит новые подарки судьбы. Белая полоса его жизни померкла и приобрела грязно-серый цвет, который темнеет с каждым часом, с каждой секундой, набирая больше и больше слоев отчаяния с мерзостью. Как по мановению волшебной палочки, издевательства учащаются. Может, потому что теперь он всегда один. Может, он просто раньше принимал их не так остро, ослепленный присутствием Эдварда. Освальд злится и ненавидит, но ненавидит словно бы понарошку. Он никогда не ненавидел Эда так, как Бутча, хотя первый причинил ему гораздо больше боли. И лишь одно сейчас приносит утешение — то, как Эдвард смешон. Его нелепые попытки завладеть сердцем Кристен Крингл уже обсуждает вся школа, а видеть в живую еще интересней. Если бы это не был парень, в которого Освальд влюблен, он бы от души посмеялся, но теперь его кровь закипает злорадством. Кристен Эда побаивается. Иногда улыбается ему, смеется с ним, чаще всего неодобрительно косится, но Эдвард не сдается. Это похоже на цирк, на пьесу, обреченную на плохую концовку и зевающих зрителей. Освальд чувствует, как жизнь сама мстит за него, а еще втайне надеется на то, что Эд одумается и вернется. Все чаще хочется кого-нибудь ударить, хочется схватиться за нож, хочется стереть с лиц насмешливые улыбки. Эдвард помогал ему быть лучше, а теперь у него остается лишь мама. Нежная, наивная, верящая в добро. В добро внутри него, Освальда. В добро, которого, по сути, никогда не существовало. Вечерами Освальд читает ей книги, обнимает, утыкается носом в ее пушистые волосы, когда она случайно засыпает. Всю жизнь ее любви было достаточно, но теперь она не так прочно его удерживает. В какой-то момент Освальд понимает, что если никто из обидчиков случайно не отрубает себе пальцы, нужно отрубить их самому. Отрубить и обставить все так, будто это случайность. Раньше Освальд сваливал все на буйную фантазию, теперь свои фантазии он принимает чуть больше всерьез. И как это странно — вины он не чувствует. Жизнь, вмиг ставшая мягкой и спокойной, внезапно обрастает шипами и лезвиями, и самый главный удар она припасает в очередной из одинаково-серых дней. И одинаковы они теперь не в своей уникальности с Эдвардом. В школе шумно, грязно, душно. Освальд прорывается сквозь толпу, намеревающуюся его запинать самыми разными образами, и различает вдалеке, возле библиотеки: Кристен и Эдвард. Каждый раз, видя их вместе, он внутренне взрывался, а потом тихо наслаждался неудачами Эда, но сегодня — Освальд не может поверить своим глазам — они целуются. Эдвард обнимает ее за талию, мягко скользя ладонью по спине выше — казалось, с Освальдом он никогда не был настолько нежен. Кристен тянется вверх на носках, опирается руками на его плечи так, как когда-то делал Освальд. Они на секунду отрываются друг от друга, смеются и синхронно поправляют очки. Омерзительно. Кто-то толкает его в плечо, но это пустяк, он так и стоит на месте, смотрит. Какая-то рыжая девчонка, в очках, в бабушкином наряде. Что в ней такого? Красивые открытые ножки? Глупая улыбка? Неужели Эд повелся на внешность? Судя по тому, что Освальд ему нравился, внешность его не волновала совсем. Или раньше Эд не считал, что сможет заполучить кого-то лучше. Освальд опускает глаза, стараясь не видеть ничего, кроме серо-голубого пола и своих почти новых ботинок, проходит по коридору так, будто этой пары здесь нет, и скрывается в туалете, где планирует просидеть весь следующий урок. Все красивое когда-нибудь увядает. Освальд уверен в этом — это его единственное утешение. Кристен может обзавестись кучей прыщей, растолстеть или нарваться на психопата в темном переулке. На психопата, который сделает ее лицо неузнаваемым: выдавит глаза, срежет щеки, разорвет уголки ее прелестных, по мнению Эда, губ. Освальд не исключает ничего: кто-то же убил Бутча. И Освальд частенько бывает удачлив на подобные случаи. Нужно подождать, она исчезнет. Проходит месяц, но Кристен Крингл, как была, так и есть. А Эдвард, как был от нее в восторге, так в нем и пребывает. Иногда Освальд находится с ними совсем близко: сидит за соседним столом или стоит в очереди к еще закрытому кабинету. Тогда ему удается услышать какую-нибудь чушь, потому что все, о чем они разговаривают — нелепость. — Тогда я посмотрела вверх и увидела потолок, рельефный, белый-белый, как облака! — рассказывает Кристен. Эдвард внимательно ее слушает, хотя, по мнению Освальда, она вечно несет какой-то романтический мечтательный бред. — Облака не белые, — возражает Эд, — они синеваты там, где просачиваются кусочки неба, желтоваты там, где их освещает солнце, и серые, хмурые, перед дождем. Кристен хлопает глазами и улыбается. — Верно. Эдвард поправляет очки и кивает. Освальда будто отделили от всего мира тонкой почти невидимой гранью. Будто засунули в темный мусорный мешок и положили на соседнюю свалку. И причина его отвратительной изоляции — рыжая девчонка, которой вообще здесь не должно было быть. Освальд так часто чувствует тошноту, когда видит их вдвоем, но еще более противны моменты, когда с ним заговаривает Кристен. Она бывает так добра и вежлива, ни о чем его не просит, просто подходит возле школы, когда он идет домой, как сейчас, и говорит: — Эд считает, эта улица опасна. Может, тебе лучше пойти другой дорогой? Освальду хочется накричать или толкнуть ее. Освальд смотрит на нее и не понимает, почему она не видит, за что ее ненавидят. Возможно, причина в том, что Эд ей так и не сказал. Эд не сказал о том, что они были вместе! Хотя для Эда, скверного манипулятора Эда, они вместе и не были. — Я считаю, что это не твое дело. И не дело Эда. Он что, тебя подослал? Крошечная надежда вспыхивает так ярко, что на секунду он задыхается. — Нет, — и пламя резко угасает, — он говорил мне не ходить здесь. Беспокоится. И сердце резко покрывается огромной коркой льда. Ночная температура на луне — минус 243 градуса по Фаренгейту, как когда-то рассказал ему Эд, и кажется, все внутренности Освальда сейчас не на Земле. Пингвины могут выдержать сколь угодно сильную холодную температуру — это ему тоже поведал Эд — но сейчас он срывается. Он не хочет чувствовать эту тяжесть, эту злость, эту ревность. Их нужно выпустить. Кристен Крингл такая хрупкая и совсем здесь одна, с ним. Можно разговорить ее, отвести подальше от школы… Она ведь не просто добра к нему, она жалеет его, потому что он маленький, уродливый и нелюдимый. Она с ним пойдет. — Я гуляю здесь каждый день, — пожимает плечами Освальд и выдавливает из себя ухмылку, которая должна была быть дружелюбной, но выходит просто кривой. — Здесь не страшно, идем. Кристен опасливо косится в сторону переулка, затем на Освальда, а затем выпрямляется и улыбается — храбрится. — Надеюсь, если на нас нападут, я умру быстро, — она нервно хихикает. — О, не сомневайся, — Освальд смеется в ответ и делает шаг в нужную сторону. Кристен идет за ним. — Ты немного жуткий, знаешь? — она заправляет ярко-красный локон за ухо. Такая аккуратная и скромная. Освальд при всей своей дерганности просто не может стоять рядом с ней. — Эдвард тоже. — Эдвард милый, — возражает Кристен, а затем заминается и опускает глаза. Она нервно теребит ремень сумки и добавляет чуть погодя: — Прости, я не имела в виду, что ты не милый… — Просто я не милый, — пожимает плечами Освальд, она поднимает глаза, и он одобрительно улыбается. Здешнее место — переулок, который считается страшным — на самом деле не пугает ни на йоту. Поговаривают, тут водятся хулиганы, которые бьют и обворовывают прохожих, но если они и есть, то только вечером или ночью. Сейчас ни ему, ни Кристен ничего не угрожает, когда они бредут по тротуару и немного неловко молчат. Ничего, кроме него самого, конечно же. Идти недолго, вокруг безлюдно, Кристен начинает рассказывать о своей любимой книге. О том, как Ретт Баттлер был ужасным человеком, но любовь к дочери его изменила, сделала лучше. Любовь вообще меняет людей в хорошую сторону — так она говорит, пока Освальд рассчитывает, насколько хрупки ее кости. Она не спортивная, но убить ее голыми руками все же будет сложно. Оружия у него нет, зато на его стороне эффект внезапности и кое-какие знания анатомии. Не такие блестящие, как у Эда, конечно… Он не планировал ее убивать, но ему подворачивается слишком удачный случай. Судьба хочет чтобы он наконец-то сам отрывал пальцы и сам сбивал своих врагов с высокой лестницы. Она подарила ему уже достаточно — теперь ход за ним. Он видит на асфальте пустую стеклянную бутылку. Его раздражают неряхи, мусорящие на улице, но сейчас он им немного благодарен. Он смотрит на Кристен, на мечтательно несущую какую-то чушь Кристен, на ее лицо, на то, что кровь будет не слишком ей идти — много красного. Он представляет, как хватает бутылку, как Кристен не успевает и рта раскрыть, а стекло уже бьется о ее рыжую голову: осколки сыпятся, Кристен падает, ее легкое девичье платье все будет в грязи и крови. Освальд резко отшатывается в бок, к своему орудию убийства. А вдруг она закричит? Он замирает, чувствуя на себе удивленный взгляд. Они слишком рядом со школой и, возможно, кто-то видел, как они вместе ушли. Кто угодно может прийти на помощь. Она не умрет — его арестуют. И Освальд сжимает пальцы, мысленно отпуская так и не взятую бутылку. — Значит, в нем было что-то хорошее, — предполагает он так, будто какой-то Ретт Баттлер его интересует. — Глубоко зарытое. В настоящем злодее этого хорошего совсем нет. — Во всех есть. Кристен свято убеждена в своей правде, и спор с ней не доставит никакого удовольствия. Освальд только хмыкает, смеряет ее разочарованным взглядом, улыбается. Если бы в нем было что-то хорошее, его любовь к Эду пробудила бы это, несомненно. Но этого хорошего нет. Его душа черна, как ночь. Его помыслы скатились до убийства. Скатились… В голове яркой легкой искрой вспыхивает мысль: впервые такая дикая и, возможно, странная. Вдруг это не дорога на дно, а наоборот, вверх? Многие люди так сильно ограничены своими предрассудками, моральным кодексом, преувеличенным почтением к человеческой жизни. Что, если он один такой, смотрит поверх них всех? Сильный, свободный и… жалкий. Внезапное озарение так же быстро тухнет с пониманием, что бутылку он все-таки не взял. — Кристен! — Освальд слышит голос за спиной, такой знакомый, что мысли об убийствах отходят с дрожью, прокатившейся по телу. — Я тебя искал. Эд немного нервно смеется, подходит, берет ее за руку и переводит взгляд на Освальда. — Привет. Как давно они не разговаривали. Как давно не перебрасывались даже мелкими незначительными фразами. Эдвард с отвратительной нежностью подносит ладонь Кристен к своим губам, но вместо поцелуя выдает: — Ты знаешь, что если оторвать ноготь весь от основания, то он будет отрастать заново пять-шесть месяцев? — Господи, Эдвард! — она выхватывает руку и смеется. — Когда ты так говоришь, мне кажется, ты хочешь что-нибудь у меня оторвать! Эдвард, может, и не хочет, зато Освальд — да. Он хочет видеть ее слезы, он хочет слышать ее крики, он хочет уничтожить ее просто потому что она приглянулась Эду чуть больше него. — Но на правой руке растут немного быстрее, — добавляет Освальд, — если ты правша. Эдвард поднимает на него удивленный взгляд, его губы искажаются в странной улыбке. Он радуется? Радуется тому, что Освальд помнит все диковинные факты, которыми он его забросал? — И на левой, если ты левша, — заканчивает Эд. Кристен как будто бы исчезла. На секунду внимание Эдварда вновь принадлежит ему и только ему. Но в следующее мгновение Освальд уже слышит этот гадкий мечтательный голос, который совсем недавно описывал какую-то глупую книжку. — Ты домой? И обожание, тут же появившееся в бесконечно-черных глазах Эдварда, снова отдается ей. — Да, если у тебя… нет других предложений. Они улыбаются, и Освальда передергивает. Ему жаль, что он не схватил дурацкую бутылку, даже зная, что через секунду появился бы Эд. Ему жаль, что он недостаточно сильный, чтобы убрать с дороги главную проблему. Ведь Кристен — помутнение. Эдвард любит его. Эдварду было с ним хорошо. Он заботился об Освальде так, как никто не заботился, кроме мамы. Ему просто нужно открыть глаза. — Извините, мне пора, — Освальд выдавливает из себя псевдо-вежливую улыбку и покидает их. — Пока! — бросают они в унисон, и это добивает. Для их идиллии не хватает того, чтобы они заканчивали друг за другом фразы. Освальд утешает себя тем, что Эдвард слишком сложный, чтобы у Кристен хватило мозгов угадывать его предложения. Только вот толку с того, что Освальду их хватило бы. Целовать будет Эдвард все равно не его.

~

Сны могут быть яркими, как фейерверки. Легкими или тяжелыми. Пугающими или обнадеживающими. Короткими или долгими. Незабываемыми или забвенными. Освальду почти никогда не снятся сны. Сегодняшний день, точнее ночь, точнее почти утро, или как назвать то время суток, когда уже не темно, но еще не светло, когда небо смешанного сероватого оттенка, а воздух кажется самым свежим на свете. В это время суток Освальд просыпается. Он распахивает глаза и ныряет в жизнь. Гадкую, мутную, зеленовато-бурую. В лучших традициях болота, тянущего его ниже-ниже. И главная задача Освальда — не утонуть. Он просыпает. Будильник не звонит, он вскакивает, смотрит на часы и запускает пальцы в волосы. Мисс Рублз не любит опозданий. А Освальд не любит ее криков. Он бегает по комнате, хаотично хватает учебники — нужные и нет — прыгает на одной ноге, влезая в штаны, и бросает маме: «Пока!» — на что вслед слышит: «Возьми машину». Машину Освальд почти никогда не берет, но сегодня — особый случай. Он в спешке выхватывает ключи из маминых морщинистых рук, целует ее в щеку и выбегает. Перед уходом он успевает уловить ее нежную любящую улыбку. Раньше ее хватало, чтобы бороться с собой и миром весь разрушительный день. Теперь Освальд не хочет с собой бороться. Освальд впервые понимает, что становится взрослым. Мама будет с ним не всегда, она не может опекать его ежедневно, следить за каждым шагом и защищать. У Освальда есть лишь один человек — это он сам. Возможно, пришло время выпустить себя. Весь день, длинный, как железная дорога от Лос-Анджелеса до Нью-Йорка, и томительный, как жара для северянина, Освальд думает о том, как открыть себя, как найти себя, как явить себя миру. Никто ничего не видит. Маленький, бледный, худой, незаметный карлик с прической, похожей на птичий хохолок, на первый взгляд ничуть не меняется. Его взгляд по-прежнему пренебрежительно-высокомерный, но теперь в нем не так часто мелькают искорки испуга. Его губы расплываются в улыбке чуть чаще, но улыбается он не миру — себе. Мыслям, в которых живет. Мыслям, которые скоро станут реальностью. Освальд больше не будет пасовать в переулках — это он решает с уверенностью бури, обрушивающейся на город. Ее ничто не остановит, ее ничто не переубедит — Освальда тоже. Меньше всего он похож на человека-бурю, не вышел ростом, но это неважно: буря у него внутри. «Мой мальчик, ты там самый лучший, я знаю». Эти материнские слова всегда заставляли его стыдиться. Он не был лучшим, все его унижали, он чувствовал себя насекомым. «Мой прекрасный маленький Освальд». Освальд не любит смотреться в зеркало, зная, что увидит огромный кривой красный нос, бросающийся в глаза на фоне нездоровой бледной кожи. Но Эдвард считал его красивым. И Освальд действительно самый лучший. Получше Кристен, волосы которой так сильно напоминают пламя. Интересно, хорошо ли она будет гореть? Освальд понимает, что это уже хобби — фантазировать об убийстве Кристен. В его мечтах она истекает кровью, синеет и задыхается в петле или тонет. Она кричит, пугается, пытается бежать или драться. Она плачет и умоляет. Она всхлипывает, стонет: «Освальд». И никто ей не помогает. Прикрывая глаза и возвращаясь к этим размышлениям, Освальд чаще улыбается. Только мысль об убийстве его так вдохновляет. Что же будет, когда он дойдет до свершения?

~

Жизнь Освальда Кобблпота в каком-то смысле представление. В его воображении происходят репетиции, солнце его режиссер, а звезды, многочисленные звезды, пылающие в ночном готэмском небе, его настоящие зрители. Освальд уверен, что все произойдет в темное время суток. Сейчас он мчит по дороге, и эти звезды сверкают ему на пути. Они жаждут премьеры, и Освальд обещает: скоро-скоро. Когда он решится, когда подвернется нужный момент, когда он обеспечит себе алиби. Асфальт под колесами расплющивается на скорости старенького автомобиля. Фары освещают путь, и вдалеке видится девушка. На светофоре красный, дорога пуста, Освальд собирается жать на тормоз, вглядываясь в фигуру пешехода: невысокая, рыжая, в очках, и юбка по колено. Она так похожа на Кристен. Освальд медлит, тело пробивает дрожь, мелкими молоточками выстукивая решение у него под кожей. Звезды сияют в предвкушении развязки. Машина ближе, девушка поворачивает голову прямо перед ней. Освальд жмет на газ — Кристен Крингл успевает только вскрикнуть. Глухой удар, тело перелетает через капот. Освальд не останавливается, он мчится дальше. Звезды сияют, мелькают, кружат. Они все видели. Только они все видели. И Освальду кажется — они хохочут.