И над нами смеялись звезды

Кристен умирает совсем не так, как представлял себе Освальд. Он даже не уверен, что та умерла. Он даже не уверен, что смог бы убить ее в другой ситуации. Следующий день и следующее появление в школе для него пытка. Кристен могла узнать его. Кто-то мог его видеть. Это было ужасно необдуманно, и это было прекрасно. Сбив главную проблему, Освальд почувствовал себя быком, дорвавшимся до своей красной — рыжей — тряпки. Его переполняла эйфория несколько часов, пока он не начал рассуждать. И мысли не привели его ни к чему хорошему. Освальд тянет огромную массивную дверь школы и заходит внутрь. Он совсем не чувствует себя лучшим, сверхчеловеком, перешагнувшим через ценность жизни. Он чувствует себя парнем, которому вновь подсобила судьба. Она скормила одного недруга ночным хулиганам, второго практике на уроке труда, третьего лестнице, а четвертого швырнула ему прямо под колеса. Но причем здесь он? Он просто нажал на газ. Минимум усилий — максимум удачи. Школа гудит. Она огромный муравейник, улей или зверинец. Освальд бродит по коридорам, вслушиваясь в разговоры, пытаясь уловить в воздухе волнующее «Кристен». И ничего не улавливает. Никто не замечает девочку в очках, невзрачную будущую учительницу или библиотекаршу. Никто не обращает внимания на ее исчезновение, как не обратили бы на пропажу самого Освальда. Никто, кроме Эда. Но Освальд боится его искать. Все эти дни он был одержим идеей убийства и совсем не задумывался о том, как это скажется на Эдварде. Он будет расстроен первое время, конечно, пока не поймет, что его любовь жива и его любовь совсем не Кристен. И теперь предстоит самое главное — Освальд должен помочь Эду это понять.

~

Первые несколько уроков Освальд его не видит, но на большой перемене в столовой встреча неизбежна. Они сталкиваются в очереди почти лицом к лицу, и Эд выдает: — Привет. Пару долгих секунд, проползших как уже приготовленные французские улитки, Освальд глядит на него. Точнее пялится. Пялится и хлопает глазами. Эдвард так давно с ним не заговаривал. С чего вдруг? Стоило рыжей девахе исчезнуть, и он вспомнил об окружающих? — Привет, — он понимает, что держит в руках вилку и не дает остальным просунуться к приборам. Эдвард отводит глаза, берет поднос и направляется к раздаче. Освальд спешит за ним. — А где Кристен? — выпаливает он так, будто ему и вправду интересно. Эдвард пожимает плечами, оглядывается, словно хочет еще разок убедиться. — Не знаю. Я не видел ее в школе. И трубку не берет. Освальд понимающе кивает и старается не улыбнуться. Да, Кристен Крингл уже никогда не возьмет трубку. Ее губы больше никогда не произнесут ни слова, не будут такими раздражительно-красными и приобретут лучший для них оттенок: мертвенно-голубой. Они больше не зашевелятся, не исказятся в глупой девчачьей улыбке на очередной странный комплимент Эда. Она больше никогда не скажет Эду, что любит его. И Освальд не скажет. Эдвард Нигма скользкий двуличный тип, потоптавшийся на его чувствах. Он не заслуживает слов любви. По крайней мере, сейчас. Интересно, Кристен вообще говорила ему это? А Эдвард ей это говорил? — Заболела, может, — скучающе вздыхает Освальд и сталкивается взглядом с черными, как самое мрачное преступление, глазами. Эд так сверлит его, что на мгновение кажется: он все знает. Ужас заползает под кожу и растворяется жгучим ядом в крови, несущейся по венам. Но Эд отводит глаза и наконец-то становится немного расстроенным. Несколько молчаливых секунд, звона тарелок, далеких фоновых голосов, и Эдвард уходит, оставляя за собой странное чувство смятения и испуга.

~

Душно. Освальд задыхается, втягивает носом воздух, но кислорода все равно недостаточно. — С прискорбием сообщаю, что ваша одноклассница Кристен Крингл… «Убита вашим одноклассником Освальдом Кобблпотом». — ...была сбита автомобилем прошлым вечером насмерть. Освальд вздрагивает и оборачивается на другой конец класса. Эдвард внимательно слушает учительницу, нервно поправляет очки и только затем выдает: — В смысле? Учительница переводит на него взгляд, расправляет юбку, стараясь выглядеть увереннее (на бедняжку взвалили обязанность сообщить такое!), кашляет и повторяет: — Кристен Крингл сбила машина. Она мертва. Я знаю, мистер Нигма, вы были… — Что значит «мертва»? Эдвард упрямо смотрит на нее, он не хочет верить, и на секунду Освальд понимает, что натворил. Лишь на секунду, потому что это, конечно же, чушь. Эд погрустит и успокоится. Эд любит его, Освальда, не Кристен. — Мне жаль… — тихо выдыхает учительница. Эдвард вскакивает на ноги. Сначала он только злобно смотрит на нее, глубоко вдыхает, чтобы, видимо, выдать целую речь, но ничего не произносит — теряется. Кристен Крингл мертва. Освальду самому не верится, что он это сделал. В классе тихо, все переглядываются. Эдвард так и стоит за партой, как одинокое дерево в чертовом поле: худое, длинное и немного поломанное. Немного потому что это всего лишь девчонка. Она не могла повлиять так сильно. И Освальд думает о том, что Эдвард как раз его и переломал. Выкинул на помойку, обозлил, дал понять, что убийство не фантазия, а план, перетекший в реальность. Если бы не Эд, Освальд решился бы на такое еще очень и очень не скоро. Когда Эдвард покидает класс, Освальду хочется вскочить и побежать за ним, но не сейчас. Эду нужно взорваться, психануть, осознать. И только после Освальд может действовать. В классе еще несколько мгновений молчат, а затем начинается урок. Так всегда и бывает: кто-то умирает, жизнь вокруг останавливается, но через некоторое время снова бежит туда, куда неслась и раньше. Только классу нужно было десять минут, а Эду чуточку больше. И Освальду тоже. Ему нужно остановиться, подумать и задать себе вопрос: а что дальше? — Дальше мы повторим раздел генетики… Освальд обреченно закатывает глаза.

~

Когда наблюдаешь за кем-то сквозь стекло, ты не можешь ни заговорить с ним, ни коснуться его. Ты лишь смотришь и видишь отблески своего отражения. Освальд и Эдвард не разделены настоящим стеклом, но Освальду кажется, что так оно и есть. Эдвард недосягаем в своем горе, и Освальд видит на этом горе свои отпечатки. День за днем он не решается подойти. Ему кажется, что Эд оттолкнет его, испепелит его своими черными глазами, в которых обязательно будут слезы. Освальд никогда не видел, чтобы Эд по-настоящему плакал. И в самом деле не очень хочется это видеть, но сейчас идеальный момент. Эдвард нуждается в друге. Освальд должен им стать. Школа снова муравейник и снова зверинец. Освальд подходит к Эдварду, как путник, заглядывающий в пещеру страшного чудища. Ему не по себе, он не знает, чего ожидать. — Ты как? — первое, что произносит Освальд. Так банально и так правильно. — Я… — Эдвард оборачивается и словно бы смотрит сквозь него, — не знаю. Освальд собирается с мыслями. — Меня стереотипно не бывает у женщин и у врагов? — выдыхает он. Эдвард смотрит на него во все глаза: удивленно и даже немного обрадованно, если в его состоянии возможна радость. — Дружба? — предполагает он, хотя прекрасно знает ответ, это же его загадка. — Мне кажется, тебе сейчас она не помешает. Освальд пытается выдавить из себя не слишком нахальную улыбку, но не успевает, потому что оказывается в крепких, как удавка, объятиях. — Прости меня, — шепчет Эд. — Любовь есть любовь, дружба есть дружба. Я больше не буду путать понятия. Освальд усмехается. — Уж надеюсь. «Надеюсь, когда придет время, до тебя дойдет, что это точно любовь». Они стоят так бог знает сколько времени, и это необходимо им обоим. Успокоиться, вспомнить, что в этом мире они не одни. — Я скучал, — признается Эдвард. — Я тоже. От него больше не пахнет странными одеколонами — видимо, сейчас не до них. Но он все такой же большой и теплый. И его объятия — то место, откуда не хочется возвращаться. Освальд прижимается к нему, улыбается и желает впитать в себя каждую частичку этого мгновения. Как странно. Слишком странно. Освальд не надеялся на столь радушный прием. Звенит звонок, а объятия не могут длиться вечно. Им предстоит совместный урок, и Освальд мысленно радуется, что не придется опять расставаться. После этой вспышки Эдвард снова замыкается, но у них еще куча времени. У них целая чертова жизнь. Освальд силится не улыбнуться, вспоминая громкий пронзительный крик, перевалившееся через машину тело. У кого-то и этой чертовой жизни нет. И Эда. У нее больше нет Эда.

~

Кровь еще не застыла, слезы еще не высохли, а Освальду уже кажется, что Эдварду лучше. Возможно, он уже не такой. Он уже не тот парень, который снял ботинки посреди коридора, от него слышно чуть меньше странных фактов, а улыбка стала дикой редкостью. Эдвард меняется так быстро, но Освальд успокаивает себя тем, что он и раньше менялся. Внезапно становился увереннее, теперь отчужденнее, злее. А однажды, когда на химии их одноклассник что-то взрывает, Эдвард смеется. И нет, не из-за потрясающего сочетания элементов. Раньше он смеялся лишь над своими взрывами. Теперь... он злорадствует. Освальду кажется, он всегда видел в Эде что-то черное, несмотря на всю его доброту, и теперь оно не скрывается. Он чувствует себя подавленно, он добился своего, но он сделал Эду больно. И однажды он слышит такие слова: — Любовь это жертва. Их произносит сам Эд на уроке литературы, когда они разбирают очередную книгу. — Это жертвовать своим счастьем ради счастья другого. По телу Освальда проходят мурашки. Они сидят за одной партой, и он боится, что Эд что-нибудь заметит. Освальд сделал наоборот. Он причинил Эду боль, чтобы завладеть им снова, чтобы заполучить обратно потерянное счастье. Он не стал и не станет жертвовать собой — он пожертвовал Эдом. И он его любит. Любит ли? Это застревает в голове так резко, как загоняется заноза под кожу, и он даже еще не представляет, как сложно ее будет достать. Он смотрит на Эда, на его уложенные темные волосы, прямой подбородок, аккуратный нос, и Освальду все время кажется, что он все знает.

~

Школьный двор пустует. Освальд сидит на лавке. Пальцы скользят по шершавой деревянной поверхности. Он один. Запах зелени слышится отовсюду, он легкий, но навязчиво забивается в ноздри. — Когда деревья получают новый гардероб, а птицы... — Весна, — прерывает его Освальд, улыбаясь голосу позади, почти что над ухом. Он оборачивается и видит черные глаза, как уголь, как земля, видит длинные пальцы, вцепившиеся в спинку скамьи, и так хочется просто провести губами по этой ладони, так хочется больше никогда не отвлекаться от этих глаз. Прошло несколько дней с тех пор, как Освальд засомневался в том, что любит Эда. И каждая минута, каждая секунда доказывали ему обратное. — Твои загадки становятся все более банальными, — хмыкает Освальд. — Или ты начинаешь понимать меня лучше, — коварная улыбка лишь на мгновение озаряет лицо Эдварда. Освальд смеется. — Оправдывайся. И вдохнув поглубже, Освальд осознает, что запах деревьев смешивается с чем-то еще. Одеколон. Яркий и свежий. В этот раз мята.

~

Комната Эдварда изменилась за все то время, что Освальда здесь не было. Появилось больше красок. Буквально: баночки с гуашью расставлены по столу, кисточки покоятся рядом. Освальд удивленно раскрывает рот, проходит в комнату, хватает кисточку, оборачивается и вопросительно смотрит на Эда. Эд все еще в дверях, опирается ладонью о косяк, улыбается и закатывает глаза, мол, что такого. — Каждый человек в этом мире художник, — заявляет он, приближаясь к Освальду. Он мягко отбирает кисть своими изящными пальцами, и Освальд чувствует, как волоски касаются его запястья. Эд скользит кистью по его ладони, пересекая линию жизни, перечеркивая линию сердца, до кончика указательного пальца, по оголенным нервам его души. Освальд чувствует, как теплая дрожь от руки разливается по всему телу. Он стоит как вкопанный. — Музыкант, хирург, библиотекарь… Каждый может — должен — быть художником. Писатели и клоуны, влюбленные и враги. В основе каждого должен быть он. Освальд заворожен и не дышит. Эдвард тихо усмехается и легонько тыкает кончиком кисти Освальду прямо в нос, Освальд хочет посмеяться, но всего лишь улыбается. Слишком близко. — Ты же знаешь, что я все еще… — шепчет он, не в силах удержать язык за зубами. — Знаю, — отвечает Эд, переходя на такой же шепот. Их дыхания смешиваются. Освальд не понимает, что происходит, ему не верится, когда Эд наклоняется. — Для тебя это просто так… — прерывает его Освальд, когда их губы уже в паре дюймов, когда носы слегка соприкасаются, он себя ненавидит, но хочет настоящей взаимности. — Просто так? Нет. Не успев удивиться, переспросить, оттолкнуть, Освальд вцепляется пальцами в широкие плечи, а Эдвард вовлекает его в поцелуй. И он снова чувствует себя жертвой. Жертвой и победителем. Триумфатором и рабом. Он с восторгом, горечью и страхом понимает: его целью было попасть в ловушку. Ловушка резко захлопывается, преграждая пути назад.