Враг, которого я любила

      Лето. Пора, когда деревья зелены, поля в цветах, солнце греет. Пора, когда среди молодых зеленых лесов летят пули. Пора, когда танки давят цветы. Пора, когда один за другим сдаются города. В Москве то и дело раздаются звонки из разных мест необъятной и несчастной страны. А иногда приходят письма, написанные подбитой рукой и окропленные кровью. И пока время катится к осени, зверь по имени Третий Рейх катится к своей возлюбленной на танковых гусеницах       — Если я умру, то сделаю это ради родины. Брестская Крепость.        — Мой город разрушен их бомбами. Но пока я могу держать ружье, я буду жить. Минск.        — Они оторвали меня от моря, которое поддерживало меня. Но я буду держаться сама. Одесса.       — Пока за моей спиной море, я не отступлю. Я еще держусь. Севастополь.       — Их танки стоят по кругу. Я буду защищаться, пока круг не сомкнется. Киев.       — Простите меня. ... делаю все, что могу. Курск.       — Не... еще... держусь... я... н... .К...рчь.       — Б... гор... уд... М...м...ск.       Смерть. Ты нес смерть мне. Все мои бедные города пострадали из-за меня. Все они отстреливались, захлебываясь кровью, лишь потому что ты хотел убить меня. Ты ведь вовсе и не собирался их убивать, верно? Ты бы просто дал им свои, немецкие имена и отпустил бы с миром, не так ли? Вот уж не ожидал ты, наверное, что голодные дети заступятся за жестокую мать. За меня. За Советский Союз. Маленький Севастополь, зажав зубами ленты, держит город. Маленький Брест отбивается.       Москва, бедная моя Москва, несчастная столица. Она должна стать главной жертвой на твоем пути ко мне. Прекрасный город, широкая душа, должна стать всего лишь шагом для тебя. А что могла сделать я? Всего лишь спрятаться на самой глубокой станции метро.       Бедный мой Ленинград. Заморенная голодом наша культура. Наше окно в Европу, окно в презренное прошлое. Еще один твой шаг ко мне. Еще один шаг, который нужно просто переступить, чтобы вонзить в меня нож. Наказать.       Наказать меня за любовь. За такую любовь, из-за которой я хотела тебя остановить. Остановить несущуюся железную машину по имени Третий Рейх. Почему моя любовь настолько жестока? Почему я из любви к своим издаю приказ №227? "Ни шагу назад". Шаг назад - расстрел.       — Превосходно. Ты пришла сдаться.       Сталинградская битва. Вот уж от кого, а от этого города ты никакого подвига не ждал, верно?       — Я пришла помочь своему городу. Я никому до этого не помогла, теперь пришло время искупить грехи.       — Верно. Своим командованием ты чуть не погубила все. Но, должен признать, вы все-таки иногда заставляете меня попотеть. Третий Рейх важно вышагивает вокруг своего врага. Важно, но он припадает на одну ногу и периодически кашляет, держась рукой за грудь.       Ты стал тем самым европейцем, каких ты ненавидел. Надменным и черствым. но в глубине души все тот же немец, скрывающий свои слабости. Думаешь, я не знаю, что ты подхватил воспаление легких той зимой под Москвой, и потому кашляешь? Или я не знаю, что белорусские партизаны прострелили тебе ногу, и сейчас на тебе деревянный протез? От кого ты пытался скрыться? Тебе надо было остановиться, надо было. Пока все не зашло слишком далеко. — Настало время все исправить.       Двое стоят среди руин города. Истощенные войной и злобой, они смотрят друг другу в глаза.       Неужели кто-то из нас двоих еще хотел это продолжать?       — Это наша с тобой война, хватит моим городам страдать. В больных руках дрожит пистолет.        — Пусть это будет наша с тобой битва, Третий Рейх. Возьми свой пистолет.       Твои руки дрожали, и ты не мог попасть. Снайпер, который с закрытыми глазами мог попасть любому прямо в сердце, теперь не мог пристрелить больную женщину, которая сама едва стояла.        — Так убей уже! Истеричный крик в полуразрушенном здании. Совесткий Союз, держась за стену, медленно сползает, но не сводит глаз с дрожащего немца. Убей же, хватит!       — Я...       — Убей! Убей, как убил всех остальных! Как убивал каждого перед собой! Возьми и выстрели, это же так просто!       И случает то, чего она никак не ожидала. Немец, захвативший всю Европу, точно так же, как она, сползает на пол. Стук металла о камень - падает пистолет. Вслед за ним падают слезы. Настоящие слезы, какими мог плакать только человек с душой.       — Я так больше не могу.       Надежда. Я похоронила ее в день начала войны, двадцать второго июня. Она восстала из могилы, она была в твоих слезах.       — Веймар...       Советский Союз тоже плачет. От счастья ли, от горя, но плачет. Два врага сидят во взорванном доме и плачут.       — Зачем я начал эту войну?... Союз, спаси меня! — слезы не дают немцу закричать на весь город.       Союз... Ты не звал меня так уже много лет. И тогда я все поняла. Как будто ангел и демон борятся в тебе, так в тебе и две стороны - Веймар и Рейх. Веймар не хочет войны, он хочет все вернуть. А Рейх хочет разрушить. Вот такая вот сверхъестественная вещь, в которые я не верила, но очень хотела верить. Просто не могла поверить. Твоей головой целиком и полностью овладел Рейх, но где-то еще жил тот, кого я любила.       — Веймар... Я не знаю, как спасти тебя. Но я сделаю все, обещаю!       Но немец перестает дрожать и встает. Вновь перед ней Третий Рейх, а между ее глаз пистолет.       — Сдавайся. Пожалуйста. Слезы еще не просохли, но он уже вновь хочет ее убить. Вновь вернулся к войне и намерен и дальше убивать и разрушать.       — Веймар, я спасу тебя. Я обещаю.       Когда закончится война, не станет Рейха. Поэтому я должна победить, и все будет как прежде. Я бы тебя обязательно простила. За все жертвы. За все города. За всю кровь. Потому что ты этого всего не хотел.       После той битвы моя армия пошла в наступление. Как цветы под утренним солнцем, мои города вставали из пепла. Мы освободили Ленинград, Киев, Севастополь, Одессу, Минск и других. А дальше мы спасли тех самых ненавистных европейцев. Следующий на очереди ты. Следующим мы должны спасти тебя. И чем ближе мы были к тебе, тем чаще в тебе пробуждалась "светлая" сторона.       — Союз... Освобождение одного из городов. Солдаты носятся, дома взрываются, снаряды летят, а двое стоят посреди этого хаоса и неотрывно смотрят друг на друга.       — Союз, давай прекратим это.       Как бы мне хотелось, Веймар. Как бы мне хотелось...       — Союз, я же люблю тебя. Но когда Рейх в моей голове берет верх, я об этом забываю, — немец хватается за перевязанную не одним бинтом голову, надеясь таким образом выгнать дьявола, — да что я говорю, разве ты мне поверишь?! Я убийца, я безжалостный монстр, я четвертый год пытаюсь тебя убить, я... я...       — Я верю тебе. И я люблю тебя, Веймар.       Я не могла не поверить тебе. Ты стоял передо мной с израненным лицом, перемотанной головой, кровавыми губами, деревянной ногой и теперь уже деревянной рукой. Измученный сам собою, затравленный больной головою.       — Поцелуй меня, Союз. Не бойся.       Осенние листья, тридцатые годы... Тогда ты не побоялся поцеловать меня. Сороковые годы. Я не побоялась поцеловать тебя. А дальше я натворила то, что делать было совершенно нельзя. Я не удержалась и отдалась тебе целиком и полностью, отдалась врагу, в буйной душе которого было затишье. Врагу, которого я любила.       — Веймар, мы не должны... Мы с тобой враги.       — Пока я Веймар, мы с тобой не враги. Иди ко мне, моя бедная любовь. Иди же. Немец развел руки в стороны. Живая и деревянная руки подрагивают, словно он боится. Но не советскую женщину, а самого себя, который может тут же из влюбленного мальчика превратиться в саму смерть.       В любую минуту ты мог вновь стать моим врагом. Любой нормальный человек на моем месте не подошел бы ни на шаг к тебе, но я глупая женщина, которой всего лишь хотелось любви.       Твоей любви. Твоей близости, о которой я мечтала уже много лет, сидя в окопе с ружьем.       После того случая ты вновь стал моим врагом. Вновь война, вновь все вернулось на кровавые круги своя. И вновь все катится и катится к твоей земле, а ты все так же отбиваешься от всех сразу. Кто же знал, что через несколько месяцев появятся на свет твои дети, а еще через несколько месяцев тебя не станет.