jinkibum

У Кибома крепкие, стройные бедра, обтянутые шелковистой бледной кожей. Совершенно неприличные. Джинки представляет эти бедра у себя на плечах, тугие и упругие, и почти ощущает их мягкость и терпкий запах. Идет умываться и дышать. Кибом вынимает из него душу. Джинки крошится в пыль, его ломает, ломает с ужасной силой. Ему будто закупорили гортань, предварительно накачав грудную клетку слепым, тягучим обожанием, которое плещется теперь внутри, мешается с кровью и сворачивает ее сгустками, выжигает внутренности и давит изнутри, готовое вот-вот проломить ребра. Кибому до безобразия идет этот жгучий, палящий свет софитов. Он держит ровно спину, повернувшись лицом к темной пропасти зрительного зала, и даже не моргает в ответ сотням слепящих ламп, вгрызающихся в зрачки. Он сияет ярче, и даже распластавшаяся за ним по полу тень, легко щипающая Джинки за носки ботинок, - прекрасна. Джинки смотрит на него и начинает дрожать в лихорадке. Он ощущает себя бесконечно больным – его охватывает противный жар, выступающий потом над верхней губой и на лбу, размазывающийся липко по пальцам. Ким Кибом – едкий, потрясающий вирус, только вот иммунная система Джинки наотрез отказывается с ним бороться, и Джинки медленно, неумолимо погибает. На Кибоме потертый старый комбинезон и фланелевая рубашка – он невыносимо домашний. Тонкие пальцы измазаны в синей глине, двигаются плавно – гипнотично. Минхо подходит к нему сзади, обнимает за талию и ржет что-то про старое кино, Кибом усмехается и качает головой, для проформы ворчит; Джинки совсем немного ревнует. Желание подойти и убрать Минхо от Кибома - желательно, куда-нибудь в другую страну, - выкручивает суставы на пальцах. Мысль о том, как глупо это смотрелось бы, помогает едва; спасает только очень вовремя начавшийся футбольный матч. Шлейка комбинезона съезжает со своего места и Кибом резковатыми движениями пытается вернуть ее на место - раздражает. Он недовольно кривит губы, Джинки кладет руку на предплечье и ведет ладонью вверх, подцепив грубую джинсу большим пальцем, возвращает шлейку на плечо. Кибом замирает, густая блестящая от влаги глина продолжает вертеться между его пальцев, потеряв форму. У Кибома на округлом плече царапинка, невесть откуда взявшаяся, и Джинки о нее разбивается на осколочки. Он подходит и трогает шершавую корочку губами. Кибом вздрагивает и тихонько всхлипывает от легкого испуга, поворачивает голову, смотрит. Долго, пристально, требовательно. И плотина в груди трещит, осыпается щепками, из нее льется вся запертая грязь, притворяющаяся страстью, забираясь в тихий прерывистый вздох. Кибома отбрасывает к стене взрывной волной, Джинки давит ему на грудь, так, чтоб дышать было уже не нужно. От удара тонкими трещинами идет слишком откровенное зеркало тренировочного зала – а кажется, будто по швам расходится земля у Джинки под ногами. Губы у Кибома мягкие и фантомно отдают вином. Эти его бедра потрясающие слишком легко мнутся под сильными пальцами, будто вбирая их в себя. Кибом в принципе полностью принимает Джинки в себя. Треснутое стекло запотевает, когда он поворачивает голову и рвано дышит, ключицы обрисовываются острыми линиями, чувственно; обнаженные ягодицы ритмично шлепаются о зеркало с предельно неприличным звуком – но ничто не способно быть настолько правильным в момент, когда с кукольных губ Кибома срываются глухие вздохи вместо стонов. Влажная рука соскальзывает с гладкого стекла, лишая точки опоры, зато замечательно режется о выступивший осколок. Кибом ведет языком по разошедшейся в стороны коже, мажет кровью губы. Это больно – щиплет ладонь и глаза. Он вздрагивает и сводит легонько плечи, будто в попытке закрыться, не смотрит, немножко захлебывается оргазмом, поджимая пальчики на ногах, а Джинки лишь держит его, оставляя на бедрах мутные разводы, держит и немножко захлебывается Кибомом. Бом кутается в колючий плед, потому что на балконе слишком прохладно, и долго не может устроиться удобно. Джинки смотрит на него внимательно, не способный оторваться, и все еще ощущает невыносимый жар. Не кажется, будто он вылечился – скорее, наоборот, все стало хуже, он растаял и переплавился, с кривыми краями и буграми, намертво. Переплавился и покрыл Кибома тонкой, но прочной оболочкой из самого себя. Джинки больше не боится к нему прикасаться. В общаге не находится бокалов для вина - свои Кибом забрал с собой в квартиру при переезде, а новые без него никто уже и не покупал. Правда, не сказать, что, налитое в кружку, пино гриджио черт-знает-какой выдержки потеряло свой аромат; (не сказать, что с кружкой в руке вместо винного бокала Кибом потерял хоть долю своего изящества). Он почти незаметно кривится от боли при движениях - почти. Джинки должен чувствовать угрызения совести, но их нет. Кибом чувствует, как магнитом тянет к Джинки все осколки его, и сшивает грубыми, но надежными стежками. Теперь он, действительно, совершенен в своей целостности.