So fuck you anyway, Виктор Никифоров.

Его терапевт называла это кризисом среднего возраста, а сам же Никифоров — помешательством. Какой, к черту, кризис, если ты несколько раз за день спускаешь в собственный кулак, рассматривая фотографию незрелого мальчишки? Но профессионалу, вероятно, было виднее и Виктор послушно таскался на приемы, выкидывая тысячи за лечение (которое помогало от слова «нихуя») и, конечно же, за абсолютную конфиденциальность — признаться в собственных склонностях к педофилии общественности мужчина ещё не был готов. -Понимаете, Виктор… — женщина смотрит на него поверх очков с толстыми стёклами, постукивая острыми красными когтями, иначе и не скажешь, по своему органайзеру — Все дело в том, что в объекте своих желаний Вы видите самого себя, отождествляете себя с мальчиком. У него все впереди — жизнь, победы, даже первый сексуальный опыт. В его таланте Вы замечаете самого себя и таким образом, желая вступить с ним в связь, на уровне подсознания хотите вернуть собственную юность. Сейчас, когда Вы находитесь на пороге перехода в стадию полного личностного взросления, как индивид, это вовсе не удивительно. Кризис среднего возраста редко кого обходит стороной, но особенно остро задевает спортсменов, чья карьера напрямую связана с физическим состоянием тела. Вы, вероятно, напуганы будущим увяданием собственных жизненных сил, чувствуете, что выжали себя до последней капли и больше Вам нечего дать миру, верно? — врач приподнимает уголки губ в снисходительной улыбке. -Да-а, наверное. — Виктор тянет слова, переводя потерянный взгляд куда-то на окно, откладывая телефон в сторону. По правде говоря, слушать терапевта он перестал ещё добрых десять минут назад, когда ему пришло первое уведомление. Новый пост Плисецкого в инсте. Витя и сам не знал, зачем когда-то поставил обновления мальчика в приоритетные, узнавая о каждом его фото спустя секунды после отправки, но сейчас это было ой как не кстати. На нем не было ничего, кроме какой-то жуткой футболки — с тигром, драной, совсем как любил Юра. Тряпка прикрывала только бёдра сидевшего на подоконнике парня и Никифоров скользнул подушечкой указательного пальца вдоль длинной ноги с плоскими, но стальными, как он помнил, мышцами, доходя до стоп, что упирались в стенку, чуть ли не выламываясь под неестественным для обычного человека углом — наука Барановской давала о себе знать. Лицо Плисецкого как и всегда было практически полностью занавешено волосами, через пряди которых торчала тлеющая сигарета. Маленькая дрянь. Виктор дышит глубоко, как учила врач, но это совсем не помогает — хочется отхлестать мальчишку по губам, чтобы не смел гробить здоровье. Но Юра смотрит с фотографии своим надменным взглядом, будто насмехается над бессилием бывшего наставника. Что, сбежал, да? Ну получай теперь, Витя, руки коротки достать. Отогнав от себя ненужные мысли, Никифоров честно попытался сосредоточиться на какой-то там новомодной гештальт-терапии, которую ему советовала доктор, но не смог — его взгляд выхватил в углу фотографии одинокую отметку чужого аккаунта. Щёлкнув на неё, Виктор окончательно утратил нить разговора, уже даже не пытаясь хоть что-то понять. Отабек Алтын*. И с каких это пор он завёл себе Инстаграмм? Витя чувствует себя тупым ревнивым мальчишкой, пролистывая фото казаха, открывая каждую, где хоть на фоне мелькала знакомая русая макушка, и внутри сгорая от бессильной злости. Чем же они занимались, что Алтын успел сделать такое фото Юры? С голыми, блять, ногами и сигаретой между зубов? -Виктор, Вы куда? — всполошилась женщина, окрикивая Никифорова, что уже стоял в дверном проёме, накидывая на плечи пальто. -А? — мужчина оборачивается и хлопает глазами, словно выходя из какого-то транса. Проходят считанные мгновения, прежде чем губы Виктора расползаются в привычной улыбке. -Простите, неотложные дела. До встречи. — мурлычет он, напоследок подмигнув раскрасневшейся женщине и скрываясь за дверью. По правде говоря, дело у Вити было только одно — запереться в вылизанном до стерильности туалете клиники, стянуть такие тесные брюки и наконец отдрочить. Резко, с оттяжкой, представляя на собственном члене тонкую и аккуратную ладонь Плисецкого, кончая с глухим стоном и чужим именем на губах. Психология здесь была бессильна, а вот алкоголь, как подумалось чемпиону, мог очень даже помочь. Как добрался до дома, он практически не помнит, будто мозг отключился, а тело продолжило действовать на каком-то автопилоте. Виктор оживает с первым глотком терпкого виски. Жидкость разливается по венам приятным теплом, отдаётся лёгким покалыванием в занемевших от холода конечностях. И теперь уже улыбка на его губах не наигранная, а искренняя и слепящая, такая, какой была в самом начале его пути, до того, как обтесался под вечным прицелом камер, научился лицемерить и надевать любую маску за секунды. Виски уносит хорошо, а Витя пьёт, бокал за бокалом, заливая дыру внутри себя временной радостью и лёгкостью. -Виктор, ты уже дома? — из коридора доносятся торопливые шаги, тихий «ойк» и звук падения железной подставки для зонтов, а через секунду в гостиной появляется Юри. Он весь растрёпанный, взмокший из-за дождя, судорожно протирает запотевшие стекла очков. Никифоров же легко, словно хищник, приметивший жертву, отталкивается от дивана и поднимается на ноги, приближаясь к юноше. -Юр-ри. — мужчина подходит практически вплотную, начинает поочерёдно снимать со своего подопечного насквозь промокшие, буквально ледяные, вещи. -Так нельзя. Хочешь заболеть перед финалом? — шепчет на ухо японцу Виктор и тот непроизвольно покрывается мурашками. Для Кацуки это слишком — эти касания, от которых бросало в жар, этот шёпот, заводивший с пол-оборота… нет, наверное, он никогда не сможет привыкнуть к тому, что делал с ним и его телом Виктор Никифоров.

***

Обычно после хорошего секса в голове приятная пустота, но только не сейчас. Алкогольная эйфория выпускает его из своих объятий, сменяясь извечными депрессивными нотками. Сейчас у него было все, о чем можно было только мечтать — слава, признание, деньги, народная любовь и красивый, чувственный мальчик под боком. Только счастье это все отчего-то не приносило. С Юри хорошо в постели — Кацуки делает все, что нравится Виктору. Он делает все, что Виктор попросит: старается, пыхтит, как послушный японский мальчик, желая понравиться, исполняя все идеально — так, как от него того хотят. Это напоминает их симбиоз в фигурном катании — Виктор говорит, а Юри беспрекословно исполняет. Но хочется совсем не так, вернее, хочется совсем с другим. Всю свою жизнь у Никифорова были абсолютно определённые предпочтения в партнерах — он любил покорных, красивых, плавных, чтобы напоминали глину в его руках, безропотно следуя каждому слову. А ещё он любил разнообразие. «Прости, нам было хорошо вместе, но пора двигаться дальше» — всегда говорил Виктор, прежде чем, совсем как мотылёк, упорхнуть к новому, ещё неизведанному источнику света, оставляя человека с разбитым сердцем. Долгие отношения были для него в тягость — они вечно наскучивали, начинали давить. Никифорову казалось, что от этого человека он получил все эмоции, что мог, а, значит, задерживаться рядом не было смысла. Зачем пытаться оживить то, что уже мертво? Иногда ему казалось, что, может, с Юрой ему было интересно оттого, что тот недоступен? Не только из-за поразительной ершистости и характера обозлённого на все гремлина, а рамок морали и, в первую очередь, закона. Ведь, как говорится, запретный плод — сладок. Но все гипотезы разбивались о суровую реальность, стоило Виктору снова трезво взглянуть на жизнь, попытаться умом, а не сердцем, оценить собственные поступки. Никифоров пытался убедить себя, что сделал все это только ради Юры, но на деле понимал, что просто сбежал, трусливо поджав хвост. Но, хотя бы, он уже не пытался убедить самого себя, что был настолько очарован видео юного японского дарования. Осознание того, что в этой жизни он только и делал, что жил для себя и ради себя, плюя на чувства не просто окружавших его людей, но ещё и близких, заставляло тупому чувству ненависти к самому себе скрестись где-то на дне сердца, пробуждая другие, так старательно игнорируемые, эмоции. Наверное, все можно было разрешить намного проще, если бы Виктор попросту не испугался. Не испугался собственных чувств, ответственности. Но Никифоров упрямо заменяет Плисецкого суррогатом по имени Юри, сгорая от чувства жгучего отвращения к самому себе — Кацуки не заслужил такого отношения. Их имена отличаются лишь одним звуком — это удобно. Удобно оттого, что Кацуки не поймёт, что, когда он берет у Виктора в рот, тот выстанывает совсем не его имя, что жмурится для того, чтобы представить на месте красивого японца с по-собачьи преданными глазами строптивого дикого кота в человеческом облике. Никифоров и Плисецкий походили друг на друга больше, чем им могло показаться — они оба пытались придать логическое объяснение тем вещам, которые следовало просто принять и наконец пустить в сердца.