Ветер в зеркалах

Машина встала в небольшой пробке возле тихой аллеи, покрытой поволокой летней тени. Из проигрывателя доносилась песня «Чистые пруды» и Игорь потянулся уж было пальцем к кнопке, дабы переключить «волну», как в сердце острой иглой проникла ностальгия. И виной этому был случайный взгляд, брошенный на белую беседку, находящуюся в глубине аллеи. Когда-то они с Мишей гуляли здесь. Пахло дождём. Откуда-то доносилась песня Ротару «Вот и лето прошло», заставляя кровь закипать, а мыслям уноситься в жаркую юность. Кажется, это был конец мая. Неспешно шагая плечом к плечу, мужчины тихо посмеивались и говорили о какой-то ерунде. Иногда их пальцы украдкой соприкасались и сплетались. Игорь был счастлив самым обычным человеческим счастьем. Тогда он не говорил себе о будущем или высоких чувствах. Ему просто было хорошо. И в этой простоте радовалось всё его существо. Ассоциативная память — вещь поистине умерщвляющая. В тот день Тальков видел белый силуэт старой беседки с круглым куполом крыши и думал о том, что она напоминает маяк. Они могли бы сесть в неё и целоваться там с упоением, пока никто не видит. Но не дошли. Фассбендер прижал спутника спиной к одному из дубов. Страстные губы накрыли чужие, раскалённый язык проник в рот и Игорь размяк, что не позволял себе в обычной жизни. Он… отдался. Отдался не только тогда, когда футболку теребил майский прохладный ветер и запах надвигающегося дождя ласкал ноздри, а языки сплетались в дикой борьбе под эти неуместные весной строки: «вот и лето прошло, словно и не бывало, день промыт, как стекло, только этого мало». Он отдался этому мужчине вообще, вне каких-то конкретных событий. Он позволил Михаилу очень многое, а главное — позволил физически находиться внутри. Игорь мог быть «снизу» лишь по очень большому доверию. Не сказать, что был снобом или гордецом, просто привык видеть в партнёре кого-то особенного. И если Мише было принципиально лидировать, а сердце Талькова горело от одного только вида этого прокуренного мужчины — он сдался, отдался. А теперь… Теперь остался в крайне унизительном, глупом положении. Гудение автомобилей заставило Талькова резко двинуться с места. До дома он доехал изрядно разболевшимся: его трясло мелкой дрожью, тошнота с каждой секундой становилась сильнее. И виной тому был случайный взгляд на ту белую беседку. Память не щадила. Она уничтожала, намереваясь убить. Выскочив из машины уже возле родного двора, Игорь зашёл за угол и согнулся пополам. Его рвало долго и болезненно. Он проводил дрожащей ладонью по раскалённому лицу после каждого позыва и рвал снова, снова и снова. Казалось, жуткое волнение намеревалось выблевать все его внутренности. И когда желудок уже даже не выдавал сока и желчи, а рвота сменялась хриплыми стонами, Игорю показалось, что прошло несколько часов. Он весь истекал потом, делая шаг назад и рассматривая отвратительную лужу. Он действительно выблевал буквально всё, что можно было. Следующим мог вылезти наружу пустой иссохший желудок. Сильно шатаясь, Тальков добрался до знакомого подъезда. Благо, дверь в квартиру была не заперта. Ансельм выглянул из кухни и его лицо показалось певцу жёлтым пустым пятном. Тот что-то сказал, но Игорь не слышал. Почти падая, Тальков добрался до кровати. Рухнув на неё, он краем глаза заметил гранёный стакан, наполовину заполненный жидкостью. С трудом взяв сосуд, мужчина поднёс его к губам и сделал три жадных глотка, которые обожгли желудок. А ведь это была обычная вода. Игорь тогда даже не думал, что может сдохнуть от обезвоживания. На корке сознания лишь мелькнуло сожаление, что он выблевал из себя только жидкость. Хотелось бы ещё и долбанное сердце, а остальные потроха пусть вываливаются в придачу.

***

— Сука ты, сука ты! — бешеный крик будто бы одержимой бесами женщины заставил Талькова с трудом приоткрыть зудящие глаза. В комнате было темно, лишь с улицы лился серебряный свет фонаря, заставляя призрачные тени плясать на стенах. Певец попытался сглотнуть, но это принесло только страшную боль, словно в горле выросли шипы и теперь раздирали мягкие ткани. — Ублюдок сраный! Ну и молчи! Сука! Сука! — не унималась несчастная. Игорь кое-как сел. В голове словно прозвенел церковный колокол и ударился о череп. Поглаживая виски и жмурясь, певец встал и еле передвигая ногами, прошёл на кухню. В холодильнике он отыскал бутылку с «Нарзаном». Напоминая погибающую от жажды псину, он буквально вылакал всё до капли. Отставив пустую бутыль на стол, прошёл в ванную. Взгляд упал на коричневую зубную щётку. Мишину. Тот пользовался ею, когда оставался у Игоря. Сердце тут же полоснуло острым лезвием. Схватив щётку, певец зачем-то бросил её в унитаз. Пошатываясь, разделся, и залез в ванную. Он стоял под ледяными струями в темноте очень долго, порядка сорока минут. До него то и дело доносились крики той девицы с улицы, но разобрать что-то, кроме «сука», было нельзя. Когда он, весь мокрый и голый вернулся в комнату, ему показалось, что наступила какая-то новая эра. Эра одиночества и уже не только душевной, но и физической боли. Он понимал всю глупость своего поступка, когда подходил к чёрному телефонному аппарату и поднимал трубку, но ничего не мог с собой поделать. Набрав по памяти номер, сперва он слушал холодные равнодушные писки гудков, а потом раздался женский сипловатый голос: — Алло. Тальков слегка отодвинул трубку от уха, а спина покрылась мурашками. «Та, с которой Он счастлив» — подумал певец частично с ревностью, частично с отчаянием. — Алло, вас не слышно, — голос жены Миши стал громче. Игорь тихо судорожно выдохнул и на миг прикрыл глаза. — Красотка, — вдруг заговорила женщина свысока и даже насмешливо, — если вы думаете, что мой муж бросит меня ради вас — вы заблуждаетесь. Вы можете звонить среди ночи и вздыхать, сколько угодно. Но Михаил останется в семье. Думаете, я его держу, милая? О, ошибаетесь. Резко дёрнув углом губ, Тальков положил трубку на аппарат. Злость подарила жар, заставляя холодное тело накаляться. Схватив со стола пачку с сигаретами и зажигалку, Игорь вышел на балкон. Руки дрожали так лихорадочно, что первая сигарета упала вниз, в кусты. — Блять, — прошептал мужчина и поспешно взялся за вторую. — Сука! Подонок! — уже рыдала девица. Прищурившись и делая затяжку, Тальков теперь смог разглядеть её. Это была девушка лет двадцати пяти. Она сидела на детской качели во дворе. Длинные коричневые волосы закрывали лицо. То и дело она подносила большую бутылку с вином ко рту и делала нервные глотки. На ней была короткая джинсовая юбка, красные туфли на каблуках, лёгкая чёрная куртка. Когда она закидывала голову для глотка, можно было разглядеть тёмные полосы на щеках от потёкшей туши. — Чтоб ты сдох! — пьяно выкрикнула она, глядя куда-то в окна соседнего дома. Ни в одном не горел свет. — И жена твоя блядь уродливая! Понял, сука такая? Снова и снова затягиваясь, Игорь смотрел на незнакомку, не сразу ощутив, как тёплая ладонь касается его обнажённой поясницы. — Пора отпустить все горести, — шепнул бархатистый голос прямо в ухо. Певец замер, а после выпустил губами сигарету. Та полетела в кусты. Повернувшись к Ансельму, Тальков невольно обдал дымом его лицо. Тот лукаво улыбнулся и осторожно провёл второй ладонью по прохладной влажной груди Игоря. — Всё движется, ничего не стоит на месте. Пойдём вперёд вместе? — шепнул экстрасенс, пожирая измученное лицо мужчины похотливым взглядом. Тальков ничего не ответил. Ему следовало бы отстраниться или прогнать дружка, но на то не было сил, а очертания балкона растаяли, вместо них возникли планеты. Разноцветные небесные тела напоминали огромные конфеты. И вот они вдвоём, в безвоздушном пространстве, целуются, не думая ни о чём. Тальков ощущал чужие руки на своей спине, груди. А поцелуи оставляли ожоги на коже, терзая шею, ключицы, грудь. Запрокинув голову, он увидел странную треугольную планетку, медленно крутящуюся вокруг своей оси. Её ярко-малиновый свет затмевал всё. И когда тёплая приятная ладонь Ансельма обхватила член Игоря и начала быстро двигать по нему, из глаз посыпали жемчужины звёзды. Они смешивались с тем алым светом странной планеты и заставляли Талькова болезненно вскрикивать. Очнулся он на своей кровати. Тяжёлая рука лежащего рядом мужчины покоилась на его груди. Игорь покосился на спящего рядом экстрасенса и осторожно убрал с себя конечность, поднимаясь на ноги. Уже было утро. Август доживал свои дни томно, неспешно, под куполом оранжевого тумана, ласкающего крыши высоток. Игорь не сразу вспомнил, что произошло на балконе между ним и другом, но точно знал, что это было. Дабы скорее скрыть наготу, певец открыл шкаф и отыскал одежду. Тишину разорвал телефонный звонок в тот самый момент, как Игорь застёгивал нижнюю пуговицу на своей тонкой бледно-голубой рубашке. Поспешно облизав губы, мужчина прошёл к телефону и ответил на звонок. — Ты помнишь, что у тебя выступление в шесть? — раздался чуть недовольный голос Шахова, директора Талькова. — Помню, — соврал певец, беззвучно зевнув в кулак, — через час буду в «Октябрьском». — Славно-славно. А у меня тут идиотская история случилась, — Шахов был тем ещё гаденьким и скользким типом, но работал хорошо, потому Игорь и держал его, к тому же, что-что, а договариваться этот упитанный мужчина еврейской наружности умел, — Сливовский назвал меня в прессе ублюдком. За то, что его бывшая любовница Купцова провела со мной ночь. Он испугался, что я буду делать из неё звезду. Ты представляешь? — Чему я должен удивляться? — несколько грубо спросил Тальков, кидая взгляд на сладко спящего Ансельма. — Тому, что я — ублюдок! — Тоже мне новости, — хмыкнул Игорь и тут же примирительно добавил, — шучу, шучу. Надо было дать Сливе в морду и всё. — Сливе? — потрясённо переспросил Шахов и тут же зашёлся счастливым звонким смехом, — вот это гениально придумал! Слива! Скажу ему, что он — слива… И тут же послышались гудки. Игорь бросил трубку, невесело усмехнувшись. Зато теперь он вспомнил, что должен выступать в «Октябрьском» на сборном концерте. А после соберёт барахло и уедет на новую квартиру. Вот только как быть с Ансельмом?.. Думая об этом, певец пошёл заваривать себе кофе и делать бутерброды с остатками сливочного масла.