клуб разбитых сердец

      Юта нехотя плетется от метро к лофту, который арендовал Марк с друзьями, уже предвкушая то, насколько по-дурацки будет выглядеть (да и чувствовать себя) на этой сугубо школьной тусовке, особенно, учитывая то, что финансово любой из этих молокососов уделал бы его в два счета — он опять не то что на нуле, он в глубоком и беспросветном минусе, но сейчас мысли о долгах он старательно из своего сознания прогоняет. Ладно, хотя бы Доен там будет — а Юта не оставляет надежды наладить с ним отношения, хотя и сам удивляется этому, потому что еще месяц назад младший интересовал его только как человек, имеющий свою жилплощадь и не имеющий навыка говорить нет. Появляются даже мысли о том, что этот дурацкий краш — кармическая плата за потребительское отношение и паразитические манипуляции.       — Юта? Ты? — кто-то с разбега влетает в спину Накамото, от чего он недовольно морщится, но легкая улыбка все-таки расплывается на его лице: это Донхек — одноклассник Марка, в последний раз которого Юта видел, когда тот еле доставал ему до ключиц и носил разноцветные толстовки с бессмысленными надписями на латинице. — Не думал, что люди в твоем возрасте знают, что такое лофт.       Юта подкатывает глаза, щекочет Донхека, отчего тот заливисто взвизгивает, но лицезрение знакомых лиц времен уже, казалось бы, давно оставленной позади школьной эпохи вызывает в его успевшем настрадаться сердце приятное шевеление ностальгических чувств; и воспоминания, приправленные ореолом легкой романтизации, всплывает в голове одно за другим — вот они с Ёнхо и Доеном плетутся в курилку, обмениваясь взаимными подколами и сигаретами (Доен, кстати, не курил, и причину его постоянного присутствия на сходках дымящих возле подъезда паровозов Юта понял лишь после скомканного признания младшего).       Из погружения в реминисценцию Юту выводит Доен собственной персоной — он предлагает ему газировку, пиццу, шутит, не сам ли Юта исполнил роль ее доставщика (шутку эту Юта понимает не сразу, потому что о своей брехне по поводу профессии курьера уже успел позабыть сто раз). Настроение у Доена подозрительно хорошее, и Юта не сразу понимает, в чем же заключается подвох — спустя полчаса он убеждает себя, что подвоха никакого нет и нож в спину ему никто втыкать не собирается.       — Тэиля не будет, с работы не отпустили, — сокрушается Доен. — Но я рад, что ты пришел.       — Постарался найти пару свободных часов в своем безумном забитом графике, — на автомате ерничает Юта. — Ну и повидать наших мальков тоже хотелось. Знаешь, я до сих пор отрицаю то, что мне больше не восемнадцать. Будто только вчера мы с тобой бегали курить купленные Тэилем сигареты во двор к кальянной.       Доен машинально улыбается, скользя взглядом вроде бы по лицу Юты, а вроде бы куда-то совершенно мимо.       — На тебя, я смотрю, прилив ностальгии нахлынул?       — Хорошие были времена.       Доен на секунду мнется.       — Сейчас лучше, — улыбается он и, довольный собой, растворяется в толпе школьников со стаканчиком, до краев наполненным швепсом — алкоголь пока не привезли, и это, наверное, даже хорошо, потому что у Юты руки чешутся поступить необдуманно и импульсивно. Примерно так, как Доен перед их выпускным.       Юта, если честно, не раз ловил себя на мысли о том, что Доеном в глубине души восхищается — еще со школьных времен, когда к ним на втором году средней школы в класс пришел новенький — хоть и разница с Ютой у них была всего в несколько месяцев, Доен учился в классе младше и был в класс Юты переведен за особые достижения. Среди них — победы в городских конкурсах юных художников, исключительно отличные отметки по всем предметам и примерное поведение (чем Юта, кстати, похвастаться никогда не мог). Его, конечно, хотела добрая половина школы, и только этим он спокойно мог утереть нос специализировавшегося на художественной ботанике Доена, но эго Юты ощущало болезненный укол каждый раз, когда отовсюду только и слышались хвалебные оды и дифирамбы в адрес младшего.       И в то же время Доен всегда был каким-то привычным, своим и слишком обычным, чтобы чувства Юты к нему переросли фазу легкой зависти и скрываемого восхищения и перешли к ужасающей стадии влюбленности; и когда в дрова пьяный Доен стал лезть к Юте с слюнявыми признаниями, Юта молился только о том, чтобы сам Доен об этом, протрезвев, забыл. И Бог, похоже, смилостивился. В школе Юта все-таки ощущал себя (да и, по сути, был) выше Доена в иерархии крутости и прочей дребедени, которая действительно важна в выпускных классах; каким бы прилежным и, не побоимся этого слова, успешным ни был юный вундеркинд, персона факбоя-красавчика с хвостом из долгов по учебе всегда будет являться причиной большего количества влюбленных взглядов и сопливых признаний, большинству из которых не будет отвечено столь желанной взаимностью. И Доена Юта всегда воспринимал как что-то должное: он всегда вился где-то рядом, пускай и истинную причину Юта понял лишь после самого признания; и такую опцию, как ответить взаимностью, Юта даже не рассматривал, потому что, ну, это же просто Доен. Любимчик учителей, обладатель первых мест всевозможных рейтингов, но не более; Юта же — лучший футболист школы, всегда первый по количеству полученных в День святого Валентина открыток (как от девочек, так, кстати, и от мальчиков — сам Юта, кстати, тоже в предпочтениях своих преференций не делал).       Старшая школа теперь, правда, давно позади, и кредиторам глубоко плевать на непревзойденный стиль Юты в одежде, на то, какими штабелями перед ним падали люди всех гендеров три года назад, и даже на то, что он неплохо играет в футбол. Юта пытался даже пойти в один из футбольных клубов, но, пав жертвой коррупции и кумовства, в команду не попал — ну, не только из-за этого, а еще и из-за того, что, перенервничав, едва попадал кроссовком по мячу. У Доена же все схвачено — и свое место в жизни вроде как найдено, и коллекторы по его душу в квартиру не ломятся.       — Юта, неужели ты?       Юта вздрагивает; этот голос ему знаком. Даже слишком.       — Тэен, ты…       Тэен, с лица с которого не сходит ангельская улыбка, крепко обнимает Юту бойцовской хваткой, которая с его образом совершенно не вяжется; Юта неловко обнимает его в ответ, отводя взгляд.       Тэен. Римская империя Юты, почти что разбитое сердце (могло бы быть, если бы Юта таки решился признаться, а не ограничился намеками) и, пожалуй, самое болезненное воспоминание Юты о старшей школе; и не нужны ему были все армии поклонников, пока Тэен, всегда так сладко улыбавшийся ему, упорно игнорировал все подкаты и намеки, которые Юта делал откровенно в лоб.       — Я очень рад тебя видеть, — умиленно произносит Тэен, и Юта понимает, что тот не врет; Юта бы не удивился, если бы оказалось, что Тэен за все два года ни единого намека не понял. На самом деле, Тэен, скорее всего, все понимал, просто подобное его не интересовало — все отношения как и с противоположным, так и с его полом прошли мимо него, и недобрые языки даже успели заклеймить его фригидным и «не от мира сего». Юта не раз думал о том, что интересуют его только недоступные; нет, у него, конечно, все было и не раз, но назвать подобные приключения чем-то большим, чем мимолетными интрижками, у него язык бы не повернулся. — А ты все такой же красавчик. Совсем не изменился с нашей последней встречи.       — Умеешь ты вогнать в краску, — отшучивается Юта, пока перед глазами у него стоит их последняя встреча; они с Тэеном идут до автобусной остановки после выпускного; полчаса назад ватный проспиртованный Доен клялся Юте в вечной любви, а сейчас Юта готов делать то же самое в объятиях Тэена. Только он прекрасно понимает, что взаимности, как и Доену, ему не дождаться — Тэен так мягко и сладко сформулирует отказ, что от этого Юте будет еще хуже, чем если бы тот отшил его напрямую, не ища вежливых слов. — А ты разве не поступил в колледж в Сеуле?       — Поступил, уже заканчиваю. Меня сюда на практику отправили, поэтому пару месяцев я поживу с вами.       — С нами?       — Ну да, с тобой и Доеном. Вы же вместе живете?       — Скорее, я у него, — честно отвечает Юта, еще не успевший переварить то, что теперь с ними будет жить еще и Тэен; не то чтобы у него у него было какое-то право голоса насчет того, чтобы говорить Доену кого он может пригласить к себе, а кого нет (он даже за коммуналку не платит — не с чего), но перспектива жизни с Тэеном и Доеном одновременно кажется ему самым настоящим кошмаром.       — Ну это неважно, теперь мы будем жить втроем, разве это не здорово? Он не говорил тебе?       — Н-нет, не говорил. Ну, я тоже рад.       Тэен снова заключает его в железные объятия, от чего у Юты чуть не вылезают глаза из орбит; остаток вечера они проводят за дурацкими играми — крокодил, мафия и прочая дребедень, до которой Юте сейчас нет совершенно никакого дела. Он выпивает пару бутылок пива и, совершенно опустошенный, уходит, не попрощавшись.