Руины

      Закат полыхнул и погас. К дому Захарии подъехали в полной темноте. Во дворе, как и в прошлый раз, трещал в очаге огонь, выбрасывая в чёрное небо брызги солнечных искр. Захария пошёл к воротам. Ферт тоже выбрался из машины: вдруг понадобится помощь?       − Вы посмотрите! Он опять притащил сюда чужаков! — раздалось вдруг из-за соседней ограды. — Там, вцепившись крючковатыми пальцами в шероховатый песчаник, трясся от злобы какой-то бородач в местной одежде: длинной хламиде и круглой вышитой шапочке. — Продался неверным! Крыса! − надрывался сосед в отсвете автомобильных фар. — Даже шакалы так не поступают!       Захария подложил под створку ворот большой булыжник и махнул Ферту, чтобы тот заезжал во двор.       − Не ори, Саид. Пупок развяжется, − ехидно бросил он соседу и посторонился, пропуская машину во двор.       Саид задрожал и захватал воздух ртом как припадочный, но сзади кто-то схватил его за одежду и потянул назад, бормоча:       − Брось, Саид, он ведь колдун. И впрямь ведь кишки выпадут. Вспомни, что стало с Рахимом.       Саида тут же поглотила жадная тьма, как будто неведомо кому принадлежавшие руки утащили его прямиком в ад. Ферт подождал, не полетят ли из-за ограды теперь камни, но сосед словно растворился.       На адреналине Ферт припарковался под навесом, который по идее должен был днём укрыть автомобиль от палящего солнца, так лихо, будто в цирке выступал. Бахрам аж прицокнул, впечатлённый идеально выполненным трюком.       − И что же стало с Рахимом? — мрачно спросил Ферт, хлопая дверцей машины.       Захария уже заложил ворота засовом и шёл к дому, отряхивая руки от пыли, которая здесь была всюду.       − Помер, чего же ещё, − усмехнулся он, проходя мимо Ферта. — Ты чего так разволновался-то? — участливо спросил он, останавливаясь рядом.       − Я думал, здесь живут более… духовные люди, − с чувством высказался Ферт.       − Да я уже заметил, что ты фантазёр, − беззлобно поддел его старец и пошёл дальше.       − Вы же сами сказали! Про мистерии! — обиженно выкрикнул Ферт ему в спину.       Захария покачал головой и даже вернулся, чтобы посмотреть гостю в глаза.       − Я сказал, что здесь живут обычные люди, − терпеливо растолковал он. — И они считают эти руины своим достоянием. Чем-то священным, что осталось от предков. И они гордятся, что сохраняют в этом месте всё так, как было в древности. Это, по их мнению, главная добродетель. Правда, они не догадываются, что похожи на старуху, которая хранит свой свадебный наряд. А зачем он ей? Если хорошенько подумать, она ведь больше его уже не наденет.       Захария с досадой махнул рукой и отвернулся.       Пойдём уже в дом, − бросил он через плечо. — А то я решу, что Бахрам ты, а не он.       Бахрам, который как безмолвная скала, давно стоял со своей поклажей поодаль, подошёл и несильно пихнул Ферта сзади в плечо, чтобы тот двигался следом. Они шагнули, наконец, за порог. В доме их встретил почтительный юноша с едва заметными усиками над верхней губой. Он с поклоном подал Захарии домашние мягкие туфли. Тот с видимым облегчением сбросил жаркую уличную обувь и попросил, довольно оглаживая бороду:       − Принеси-ка нам умыться, Ибрагим.       Ферт шёл за чинно ступающим по плитам внутреннего дворика Ибрагимом и вспоминал греков, с которыми повстречался как-то в здешних горах. Чтобы не раствориться в чужой культуре, они свято берегли отеческие традиции и очень этим гордились. Ферт проникся и тоже сначала очень их уважал, пока снимал, как они пекут хлеб, шьют обувь и особым образом давят виноград. Но потом он увидел, как они молятся: повторяют бесконечно, покачиваясь корпусом, «па́тер имо́н, патер имон, патер имон». Никто из них не знал, что дальше, но они были уверены, что их молитва самая правильная и святая, потому что древняя. Ферт не стал им рассказывать, что дальше идут слова: «о эн тис урани́с», опасаясь, что греки его побьют. Так и ушёл он оттуда подавленный знанием, что люди готовы променять полный текст «Отче наш» на убогий бессмысленный обрывок молитвы, смысла которой они не понимают. Что ж, по крайней мере, он теперь точно знал, что есть люди, которые всегда выберут руины, а не гнусный вражеский новодел.