Глава 42. Духовный поводырь
13 июля 2024 г., 01:06
2 января 2017 года. Поздний вечер.
Москва. Особняк Зинаиды Волконской.
Строптивых холопов принято пороть на конюшне — традиция у господ такая.
Считая себя традиционалистом до мозга костей, Селений Гдальевич признавал, что далеко не все устои и обычаи в одинаковой степени полезны, — как для общества в целом, так и в персональном смысле.
А в том, что его сегодня выпорют, Прыжов ни секунды не сомневался. И выпорют с особым цинизмом — вожжами по голой заднице.
«Только бы ночь пережить, — лихорадочно вертелось в мозгу, — живым бы остаться! А какой срок впаяют… это уже не важно…»
Впрочем, вели Прыжова явно не на конюшню, иначе по своему убранству она не уступала бы Георгиевскому залу Кремля.
— Сюда пожалуйте, — то и дело повторял расфуфыренный лакей. — Следуйте за мной…
Голова у Прыжова шла кругом, но уже не только от страха — великолепие княжеских чертогов подавляло: узорчатые своды потолков сияли золотом, гладкие лакированные перила скользили под рукой подобно шелковой ткани.
И сквозь всё это, робко озираясь, плёлся маленький затравленный человечек с дырявой авоськой, зажатой в руках. Благо, хоть ватник в гардеробе остался.
«Это она специально. Чтобы сильнее меня унизить, — Селений Гдальевич ощущал себя раздавленным дождевым червём. — Правящий класс жирует, а Русь катится в бездну!»
Яркий холл сменился длинной мрачной галереей. Мелькали портреты княжеских предков, и вместе с ними уносились прочь целые эпохи. Славное Рюриково семя — суровые удельные князья, степенные бояре московского царства, петровские и екатерининские вельможи.
«У неё-то самой какое колено? — невольно задумался Прыжов. — Тридцать пятое или тридцать шестое?»
Лики царедворцев смотрели ему вослед, и под их взглядами пробирала дрожь. Хотелось спрятаться в какую-нибудь вазу, раствориться в воздухе, провалиться в ад, только чтобы не было так мучительно больно осознавать собственное ничтожество.
«Какое же у неё колено? — гадал Селений Гдальевич, словно бы от этого зависела его судьба. — Тридцать пятое или тридцать шестое?»
— Гладкое! — съязвил внутренний голос. — Нашёл время про бабские коленки думать!
Галерея заканчивается портретом хозяйки. Чёрное бархатное платье сверкает дорогим шитьём, чело венчает царственная диадема, и всё тот же презрительный фамильный взгляд смотрит на вас с полотна.
Простой ли ты смертный, генерал или министр, но мимо тебе не пройти. У портрета её светлости ты должен чётко осознать, что там, за дверью в кабинет, тебя ждёт подлинное божество.
Сказать нечего — живописец постарался на славу.
«Как же его, этого мазилу? — Селений Гдальевич поморщился. — Мшагин, кажется… Тварь продажная!»
Вместо того, чтобы послужить Отечеству и тем прославить себя в веках, человек разменивал свой немалый талант на подачки от власть имущих.
— Пожалуйте сюда, — напомнил о себе лакей.
Уже из приёмной было слышно, как княгиня отчитывает кого-то по телефону.
— Значит, девчонку вы упустили? — доносилось из-за стены. — Вы понимаете, чем это может обернуться лично для вас?!
Гневалась она всерьёз, от её ледяного голоса пробирало дрожью.
— Вы не прыщавый гимназист, чтобы оправдываться московскими пробками! — продолжала княгиня. — Или вы мечтаете о должности околоточного надзирателя где-нибудь на Камчатке?! Это легко устроить!
Ещё и под горячую руку угодить — перспектива безрадостная.
Мужество покидало Прыжова, и он уже малодушно подумывал о побеге. Капитан с его мордоворотами остались внизу, лакей — не в счёт. Сигануть в окно, благо, этаж только второй, и поминай как звали.
«А дальше? В леса? В глушь сибирскую? — прикидывал Селений Гдальевич. — Ох! В моих ли годах от гэбни бегать!..»
Мысли метались из стороны в сторону, а ноги смиренно волокли на погибель.
— Сюда пожалуйте, — в сотый раз повторил лакей, кивая на дверь кабинета. — Их Светлость ожидает вас.
Княгиня стояла у окна, бровь приподнята, губы плотно сжаты. Она продолжала бушевать.
— Что вам делать?! — гневно выговаривала она в трубку. — Читать твиттер Паскевич! Возможно, у неё вы научитесь оперативной работе!
Разговор был закончен. С тяжким вздохом, воздев очи к небесам, княгиня отшвырнула телефон на стол, но уже миг спустя её лицо озарилось улыбкой.
— Селений Гдальевич! Безмерно счастлива вас видеть! — она подалась навстречу. — Это огромная честь для меня! Надеюсь, вы простите мне мою назойливость? Я не отвлекла вас от неотложных дел?
Прыжов и сам не успел понять, как оказался рядом, неловко целуя протянутую руку.
— Нет-нет, что вы, — промямлил он. — Я всегда к вашим услугам… Зинаида Николаевна…
— Выпить желаете? — всё тем же радушным тоном поинтересовалась княгиня. — Виски, бренди, водка?
— Э… Пожалуй, водка…
— Гордей, голубчик, — обратилась она к лакею. — Распорядитесь. Мне как обычно.
В душе робко воспылал огонёк надежды — порка если и не отменялась, то, похоже, откладывалась на неопределённый срок.
Волконская чудеснейшим образом переменилась. Вместо разъярённой фурии, ещё минуту назад метавшей громы и молнии, появилась радушная хозяйка, воркующая с гостем о милых пустяках.
— Вы не находите, что зима в этом году слишком уж тёплая? — доверительно взяв Прыжова под локоть, она проводила его к столу и усадила в кресло. — Помните, как в нашей юности? Лыжня, мороз, деревья трещат… Берёзки, ёлочки… Мне так не хватает настоящей русской зимы… Россия без зимы… Это уже не Россия…
Конечно же, Селений Гдальевич считал себя истинным патриотом, однако зиму он не любил. Княгине вольно рассуждать, а коммунальные службы простой народец-то не балуют. В домах порою хуже, чем на улице, — зуб на зуб не попадает — и по квартире ходишь в фуфайке, и спишь под тремя одеялами. Зиму Прыжов не любил, но возражать не стал.
— Что поделать, Зинаида Николаевна… Всё против нас, — пытался шутить он. — Даже природа норовит подорвать наши устои…
Дрожь в суставах потихонечку отпускала, взгляд по-прежнему метался из стороны в сторону, но любопытства в нём было уже больше, чем смятения или страха.
В своём фельетоне Прыжов довольно подробно описал кабинет княгини, однако он даже представить не мог, насколько художественный вымысел разойдётся с реальностью.
Здесь не было той кричащей роскоши, которую обычно приписывают власть имущим: золотых канделябров, сапфировых пепельниц и прочих излишеств. Разумеется, обстановка отнюдь не копеечная, но это понимаешь, только если всмотреться. Единственное, что сразу бросалось в глаза, — это картина на стене — Рембрант, «Шторм на море Галилейском».
Селений Гдальевич считал себя человеком образованным, но завышенной самооценкой не страдал и едва ли отличил бы оригинал от хорошей копии. Однако он почему-то был уверен, что княгиня Волконская не стала бы вешать в своём кабинете копию, пусть даже и работы самого Мшагина.
А в остальном всё более чем скромно, даже семейные фотографии. С портретами в коридоре их не сравнить — там ледяная вычурность, здесь умиротворительная теплота.
Вот, например, девочка лет пяти прижимает к груди плюшевого медведя. Огромные голубые глаза светятся нежностью, восторгом и озорством. Кажется, еще мгновение, и она звонко рассмеется прямо со снимка.
«Волконская в детстве? — предположил Прыжов. — Нет, вряд ли… Похожа, но цвет глаз другой…»
— Это… Это вы? — отважился спросить он. — Простите за любопытство…
— О, нет! — проникновенно воскликнула княгиня. — Конечно нет. Я была скучным ребенком. Это дочь. Она и сейчас сущий бесенок… С нею-то как раз не соскучишься.
— В самом деле?
— Потерявшееся поколение, — с горечью констатировала она. — Ещё не потерянное, но уже потерявшееся. Их бы энергию да в мирных целях…
— Да уж! — охотно согласился Прыжов. — Распутина на них нет!
Расторопный лакей между тем уже разливал напитки.
О пристрастии Волконской к полынному ликёру «Женепи» знала вся Россия — ничего иного она не признавала. Злые языки даже поговаривали, что княгине чуть ли не контрабандой доставляют его прямиком из Савойи. Прыжов знал, что это не правда, однако не преминул обыграть эту сплетню в своём фельетоне.
Ликёр производили где-то под Екатеринодаром. Спросом он пользовался неизменным, особенно среди юных светских барышень, падких на моду.
Тем не менее саму княгиню трудно было упрекнуть в отсутствии вкуса — толк в еде и выпивке она знала.
Тонкие ароматы, изысканная сервировка, канапушки с чёрной икрой — от всего этого слюнки потекли отнюдь не в фигуральном смысле. Прыжов едва удерживал себя в рамках приличий, он ведь толком не ел уже вторые сутки.
«В лето 7132-е, в пост Великий, государь и патриарх трапезничали. — вспомнились летописные строки. — Шти снятками, семжина с уксусом да с чесноком, сельдь паровая, икра паюсная, луконная, арменская, капустка пареная, грибки тяпаные, лапшица кислая с винным уксусом…»
— За наше знакомство, Селений Гдальевич! — предложила княгиня, поднимая бокал. — Не возражаете?
Прыжов не возражал. Обласкав гортань, водка нырнула во чрево, забродила по жилам, и стало легко-легко. Слизывая блудные икринки с бороды, Селений Гдальевич блаженствовал.
— Премного наслышана о ваших талантах, — вкрадчиво продолжила княгиня. — Выдающийся философ, блестящий публицист, историк, политолог… Говорят, вы ещё и писатель?
Блаженство оказалось недолгим, и вновь земля поплыла из-под ног.
«Неужели всё-таки фельетон? — с досадою думал Прыжов. — Ну, хотя бы накормила сначала и на том спасибо…»
— Скорее уж поэт, — настороженно ответил он.
— Поэт? — удивилась княгиня. — Я потрясена! Вы поистине уникальная личность! Прочтёте что-нибудь?
Поднимаясь из кресла, Прыжов уже ни о чём не думал — какая-то неуместная юношеская дерзость вдруг выплеснулась наружу, — судите меня, дескать, и казните, но я вам всё скажу!
Солидный вроде бы человек. Давно уж шестой десяток разменял, а всё туда же…
Разумеется, внутренний голос и здесь не упустил возможности съязвить:
— Ты бы ещё на табуреточку встал!
И встал бы! К счастью, не держала княгиня в своём кабинете табуреток.
Пусть болтают, что я неврастеник,
Но смолчать не могу, господа!
Уберите Распутина с денег,
Столь священна его чистота!
Начал-то Селений Гдальевич лихо, однако вскорости обнаружил, что по-прежнему сжимает в руке свою несчастную авоську, да ещё и потрясает ею неистово, подобно какой-нибудь базарной истеричке. Виду Прыжов не подал, разве что слегка покраснел и попытался незаметно упрятать авоську в карман.
Вы считаете деньги мерою
Положения, славы, труда,
Но поверьте, не мало скверного
Налипает на них иногда.
В казино и домах публичных
Их мусолят в угоду греху.
Алчность, похоть во взглядах циничных,
Грязь на пальцах и рыло в пуху.
Час от часу не легче! Теперь авоська свисала из кармана длиннющей соплёй. Княгиня, впрочем, хранила невозмутимость — поигрывая бокалом и задумчиво щурясь, она очень внимательно слушала.
Утром ранним, купюрой тыча,
Зубы скалит похмельный юнец:
А подай-ка мне за Ефимыча
Пару «Балтики» и леденец…
Наш Распутин — не чек, и не ценник,
На века он в граните отлит!
Уберите Распутина с денег,
Для хоругвей он и для молитв!
Кровь бушевала.
Дочитав, Прыжов рухнул в кресло как подкошенный. Авоська забыта, все страхи
исчезли — все, кроме одного.
Что теперь скажет княгиня, слывшая большой ценительницей искусств? Оценит ли его поэтический дар? А ну как ей не понравится?
Волконская, тем временем, держала паузу. Лицо её застыло, подобно венецианской маске, но глаза сияли.
Селений Гдальевич потерял счёт мгновениям. Они всё тянулись и тянулись, пока гнетущая тишина не разрешилась наконец тремя звонкими хлопками.
Княгиня аплодировала.
— Браво, Селений Гдальевич, — с некоторым даже удивлением вымолвила она. — Браво… Я не ошиблась в вас! Вы действительно гений! К тому же бесстрашный, что по нынешним временам огромная редкость. Вы непременно должны это прочесть на рождественских посиделках моего литературного салона, если, конечно, у вас не найдётся более важных дел.
— Да-да, разумеется, Зинаида Николаевна, — растерянно ответил Прыжов. — Я всегда к вашим услугам…
Он уже знал, что спасён, но ещё не был готов поверить в такое чудо.
— Но сегодня я хотела поговорить не о поэзии, — неторопливо разминая сигарету, княгиня поднялась. — Вот вы спрашивали про дочь… Глядя на неё, я часто задаюсь вопросом, неужели мы чего-то упустили? Откуда в них всё вот это? Этот цинизм, эти безразличие и праздность? Мы ведь такими не были…
Она нервно щёлкнула зажигалкой, прикурила и, встав у окна, продолжила:
— А ведь удивляться нечему. Мы считаем себя лучше наших детей, но едва ли нам хватит дерзости поставить себя вровень с нашими же родителями.
— Проблема отцов и детей неизбывна, — сочувственно кивая, отметил Прыжов. — Не мы первые, не мы последние…
— Должно быть, вы меня не так поняли, — деликатно возразила княгиня. — Поверьте, я не стала бы вас беспокоить из-за своих отношений с дочерью, тем более.
— А в чём же тогда дело? — недоумевал Прыжов.
— Извольте, я поясню, — на мгновение она задумалась. — Корень проблемы отцов и детей обычно видят в избыточной консервативности русского общества. Мол, это старшее поколение неспособно воспринимать новые веяния и, в лучшем случае, остаётся равнодушным к устремлениям молодёжи. Мне же кажется, что всё строго наоборот.
— Наоборот? — удивился Прыжов. — Я сам об этом даже как-то не задумывался…
— Проблема в нашей избыточной революционности. Первое поколение творит историю, второе живёт рядом с первым, лицезрит великие свершения и вживую насыщается их духом. Третье знает и помнит, но для них эти идеи уже потеряли былую привлекательность, потускнели. Все эпохи у них на одно лицо, они превратились в скучные страницы учебника истории. Даже сейчас я с некоторым стыдом вспоминаю, как в выпускном классе гимназии гадала на суженного по портрету Григория Ефимовича Распутина. Третье поколение уже может позволить себе такое кощунство…
— Вы гадали?! — ошеломлённо воскликнул Прыжов. — На суженного?!
— Как и всякая юная барышня, — княгиня пожала плечами. — Но речь не обо мне. Третье поколение знает, а четвёртое — уже лишь догадывается. И вот в его-то недрах вызревает бунт. Большинство из них охвачены апатией, но далеко не все. Есть и такие, которые из четвёртого поколения мечтают превратиться в первое, а для этого им придётся разрушать.
— Но ведь мы не можем идти у них на поводу, — Селений Гдальевич поправил очки. — Не можем поступаться принципами в угоду их революционному нигилизму. Григорий Ефимович учит нас, что по мере приближения Царствия Господня накал борьбы с Антихристом будет возрастать, и вы сейчас, по сути, повторили эту мысль. Тем важнее для нас сохранить чистоту помыслов и не скатиться к соглашательству с Врагом рода человеческого!
Внутренний голос гаденько подхихикивал, опять ты, дескать, на табуреточку встал.
— Принципы наши незыблемы, — со всей твёрдостью заверила княгиня. — Однако в России назрели перемены. Это нормально. Жизнь не стоит на месте. И сейчас очень важно не отдать обновленческий дискурс на откуп экстремистам. Если общество утратит нравственные ориентиры, мы рискуем окончательно потерять целое поколение. Молодёжь одурманена вражеской пропагандой, но в большинстве своём они готовы верою и правдой служить Отечеству. Неужто мы оттолкнём заблудших чад наших?! Неужто обречём на погибель их бессмертные души?!
— Не хотелось бы, — с тяжестью в сердце ответил Прыжов. — Но ведь как достучаться до них?! Они вроде бы и к свету тянутся, и добродетелей преисполнены, а заведётся среди них два-три горлопана, и все труды насмарку…
— Это не проблема, — отмахнулась княгиня. — Мы старше и мудрее, сыграем на их честолюбии. Каждому из них необходимо дать дело, которое они сочли бы достойным. Таким образом мы и направим их энергию в конструктивное русло. Трансформация обществу нужна, но продуманная и управляемая, а скатывание в консервативную архаику лишь спровоцирует революционный взрыв.
— Да, пожалуй, — согласился Прыжов. — Но мы не можем позволить себе экзистировать не аутентично. Это должна быть трансформация свободная от всяческого радикализма, в том числе и консервативного. Здесь вы абсолютно правы, Зинаида Николаевна. И если консервативное большинство тридцатых оказалось революционным, то только волею обстоятельств. Почти сразу же мы наблюдаем разворот духовного вектора в сторону, прямо противоположенную исходному импульсу. Узко национальная проблематика отошла на второй план, дискурс приобрёл вселенскую атрибутику, что в общем-то всегда было характерно для русской политической жизни. Но этим-то и пользуются наши враги, подменяя вселенский культурный код чисто формальным универсализмом так называемых общечеловеческих ценностей. Как молодому неокрепшему разуму отличить одно от другого? Как не запутаться?
— Поэтому мы и должны им помочь, — повторилась княгиня. — Судьба России на кону.
Странный получался у них разговор. Временами Прыжову казалось, что сидят они на обшарпанной кухоньке с каким-нибудь старым приятелем, ругают власть, о судьбах Отечества спорят…
Когнитивный диссонанс, однако!
— Тогда почему же вы бездействуете? — отважился спросить Прыжов. — Вы могли бы, например, инициировать создание министерства по делам молодёжи…
— Министерство?! Вы серьёзно?! — княгиня скривилась. — Такую деликатную задачу нельзя возлагать на официальные структуры. Категорически. В России традиционно не доверяют властям, и любая инициатива, исходящая сверху, будет воспринята, как минимум с подозрением.
— Но если не министерство, то что?
— Россия нуждается не в новом министерстве, их у нас и так слишком много. России нужен духовный поводырь, фигура масштаба Григория Ефимовича, личность, наделённая непререкаемым моральным авторитетом, способная при необходимости бросить вызов даже властям.
— Так-то оно так, — Прыжов тяжело вздохнул. — Да где ж нам взять такого человека?.. Раз в пятьсот лет явится, и на том спасибо…
— Я имею ввиду вас, Селений Гдальевич, — доверительно понижая голос, призналась княгиня. — Именно вас…
***
Жизнь как-то резко наладилась. Плавно скользя по Кутузовскому проспекту, лимузин княгини уносил Прыжова домой. В крови томно бродил алкоголь, сладко побулькивало в животе, а карман прохудившейся фуфаечки оттопыривала пачка банкнот, выданная секретарём Волконской, как было сказано, на представительские расходы. Всю жизнь, с самого детства, Селений Гдальевич верил в своё великое предназначение. Не покладая рук трудился, терпел лишения, порою терял всё, оступался и падал, но всегда находил силы подняться — словно бы распростёртые ангельские крылья ограждали его от уныния. Прыжов знал, что его час пробьёт, и сегодня он наконец пробил. Сколько же пришлось ждать этого дня! Сколько сил и здоровья потратить! Долгий путь пройден, а радости нет… Её омрачил горький стыд. — Это ж надо было так оскоромиться! — без устали твердил внутренний голос. — Это ж надо было!» Серость не терпит соседства с величием, молва беспощадна к тем, кто посмел возвыситься. Досужие болтуны припишут гению все смертные грехи, пришьют рога и копыта, смешают с грязью его честное имя, только чтобы рядом с ним не ощущать себя букашками. «Какой из меня духовный поводырь?! — терзался Прыжов. — Сам у клеветников на поводу плёлся, как баран, прости господи! Дожил! Опустился до сплетней!» Читала ли княгиня его несчастный фельетон? И к бабке ходить не надо, конечно, читала! Но ни словом ведь не обмолвилась! Вот, где истинное благородство, лишённое мелочных страстей и предрассудков! Гений на медяки размениваться не станет! Такими людьми трудно не восхищаться, княгиня казалась средоточием добродетели. А уж каким удивительным собеседником она была, — этого и передать невозможно. Критиков и поклонников у Прыжова хватало, однако и бранили его большей частью впустую, и хвалили невпопад, — толком и поговорить-то не с кем. И только сегодня Селений Гдальевич по-настоящему понял, до какой степени был одинок все эти годы. Такого умного, чуткого и деликатного собеседника, как княгиня, Прыжов не встречал никогда. И это истинное чудо, что Господь их свёл на единой стезе! Теперь они будут часто видеться, им ведь столько ещё предстоит обсудить. А как смотреть в глаза соратнику и другу, если совесть твоя не чиста?! Как искупить грехи свои?! «Нет! Фельетон в печку! — твёрдо решил Прыжов. — Завтра же позвоню в редакцию и потребую изъять его из продажи! И пусть придётся заплатить этим кровопийцам неустойку, теперь это не проблема…»***
— Стыд и срам, — шептал Бубенцов, провожая взглядом автомобиль с очередным посетителем княгини. — Стыд и срам… Сколько их было сегодня? Дюжины полторы, если не больше! И один краше другого! Однако этот последний оказался самым выдающимся — от горшка три вершка, голосок тонюсенький, одет в тряпьё какое-то, точно с паперти, а гонору на цельный генеральный штаб хватит. Даже явившаяся спозаранку и без записи девчурка-горничная выглядела солиднее этого доходяги — настырная и цену себе знает. А этот Прыжов… То он трясётся, как осиновый лист, не зная в какую щель забиться, то нос к потолку задирает и сопли пузырями. Поразительно! Как только их светлость смогла вытерпеть его присутствие?! От него же натурально воняет! — Чудище обло, огромно, стозевно и лаяй. — странные слова сами собою легли на язык. Откуда они? Припомнить Бубенцов не смог. «Чему нас учат в наших гимназиях?! — раздражённо подумал он. — Насуют в голову херни всякой, потом всю жизнь мучайся!» Гордей ещё немного подышал свежим воздухом, смачно харкнул на почерневший снег и вернулся в дом. Княгиню он застал в конце коридора. Стоя у собственного портрета, она разговаривала по телефону. — Лёша, нам нужен этот Прыжов, — княгиня раздраженно вздохнула. — Мудак не то слово! Но ещё раз повторю, он нам нужен. Возражения не принимаются, зайчик мой. Закончив разговор, она ещё долго задумчивым и отрешённым взглядом всматривалась в свой портрет. Таяло время, княгиня молчала. — А ведь девочка-то настырная, — вдруг обронила она. — Не успокоится, вынюхивать начнёт… Ну и пускай вынюхивает… Он и сам знает про себя далеко не всё… — Вам бы отдохнуть, ваша светлость, — подал голос Бубенцов. — Или ещё поработать изволите? — Вы как раз вовремя, Гордей, — не сводя глаз с полотна, ответила княгиня. — Помните ли вы о моём поручении на завтра? — Конечно, ваша светлость, — Бубенцов кивнул. — Я должен разнести слух о вашей встрече с Прыжовым. — Строго конфиденциально и только самым проверенным людям. — Разумеется, ваша светлость, — он пожал плечами. — Как иначе-то?! — И не стесняйтесь в выражениях, — добавила она. — А сейчас, будь любезны, распорядитесь насчёт кофе. Я у себя…
