Серость

Я окончательно отошел ближе к вечеру следующего дня, так и провалявшись на диване около десяти часов. Мне повезло хотя бы в том, что в воскресенье клиника не работала, и я мог лежать тут хоть день. Однако завтра к десяти мне нужно было снова быть тут, а перед этим стоило принять хоть сколько-то надлежащий вид, и я пополз домой, надеясь на то, что Дрейк свалил куда-то по делам. Все тело жгло и горело, так что уже дома я хотел было добавить к транквилизаторам еще немного обезбола, но вовремя остановился – только в кому себя вогнать сейчас не хватало. Итак, я пришел домой. Отражение, которое я увидел в зеркале, представляло собой весьма жалкое зрелище: ссадина на скуле, фиолетовая гематома под глазом и разбитый нос. Здорово. Душ оказался не менее радостным событием, показавшим, по крайней мере, почему было так болезненно – тело было не в лучшем состоянии, чем лицо, я начал подозревать о том, что мне все же придется посетить врачей, если я вообще собираюсь еще когда-нибудь с кем-нибудь спать. Я абсолютно флегматично стоял перед зеркалом, пытаясь оценить масштабы катастрофы, не ориентируясь на боль. Кажется, переломов не было, но синяков была масса - он немного попинал меня, прежде, чем уйти, но в принципе, все могло быть и хуже, но как только я попытался утешить себя этим, мне стало так тошно и мерзко, как никогда. Я набрал ванну и рухнул в теплую воду по нос, пытаясь хоть как-то отмыться от этого мерзкого ощущения, однако теперь безо всяких эмоций думая о том, что нужно навестить венеролога и провериться в ближайшее время, а то моя мнительность относительно таких болезней сведет меня с ума. Я лежал в теплой воде и не чувствовал ровным счетом ничего: как-то выгорел после ночной истерики и таблеток, однако на самом деле, все складывалось очень забавно: я убил много лет своей жизни на помощь людям, пережившим что-то подобное, но теперь прекрасно знал, что себе помочь не смогу, не смогу даже пойти к другому психиатру, потому что наперед знаю все, что он мне скажет, знаю все их уловочки и тому подобное. И знаю, что искренним с ним я никогда не буду. Ситуация мне решительно не нравилась: я обожал сложные дела, и ненавидел сомневаться, и вот теперь я совсем не знал, смогу ли я хоть как-то оправиться после этого. Но попробовать стоило, и я решил приступить к самому сложному пациенту в своей жизни - самому себе, прекрасно зная, что дело почти безнадежно и скорее всего, я сам все усугублю, но я должен был попытаться. Первым делом я избавился от одежды – уж я-то отлично знал, как работает ассоциативное мышление в таких случаях, так что она была упакована и спущена по мусоропроводу. Весь тот ужас, что был у меня на лице, я планировал убрать косметически к завтрашнему дню, так что и с этим не должно было возникнуть проблем. Далее нужно было бы озаботиться антидепрессантами, но я с чего-то был уверен, что переживу все это и без них. Кстати, совершенно напрасно уверен. Словом, я попытался задавить в себе весь тот ужас, что я тогда испытывал, подойти к проблеме чисто рационально и попытаться ее решить. Так я справлялся с болью, когда сталкивался с ней, хоть тут дело и обстояло серьезнее: о, я отлично знал, что сдерживаясь, скорее всего вгоню себя в еще большую яму и доведу до состояния, в котором уже ничего не исправлю, но что еще мне оставалось делать? Когда ко мне приходят жертвы изнасилований, я разговариваю с ними, слушаю, манипулирую и заставляю снова доверять людям, и анализировать, и общаться; в итоге они просто отвлекаются и со временем все проходит, однако отголоски пережитого могут не пройти никогда. И много, много раз я задумывался о том, что вся эта терапия напрасна, что они теряют веру не просто так, что возможно, стоило бы просто помочь им все пережить и оставить как есть. В своем же случае я точно знал, что это затянется надолго. Тут дело было совсем не в том, что это повредило мою самооценку или я боялся общества, как это было со многими, по большей части проблема состояла в том, что меня лишили контроля, и это было важнейшей частью моей жизни. Я знал, что сегодняшний день - только начало длинного пути к норме, к восстановлению и прошлому, я знал, что мне придется еще не раз обдолбаться и не раз орать посреди ночи на работе, и что панические атаки вернутся – а ведь у меня не было их более десяти лет, но я так же знал, что все это переживу. Так и прошел остаток моего выходного – в самокопаниях, попытках отвлечься и работе – ночью мне не удалось заснуть, (только нарушений сна сейчас не хватало), так что я просматривал истории моих пациентов, пытаясь избегать всяких упоминаний об изнасилованиях, потом, однако, поймал себя на мысли, что я избегаю их, это само по себе стало напоминанием, я психанул и отправился писать отчеты до утра. Более всего сейчас меня пугала мысль о том, что кто-то узнает о случившемся: заметит, как я плетусь или плотный слой корректора на лице. Опять же - я не боялся осуждения, я просто не хотел, чтобы меня затаскали по врачам, и не дай бог отправили к кому-то, вроде меня. Нужно было все скрыть, но это было сложно - я находился в том состоянии, когда можно ждать от сознания чего угодно и совершенно внезапно, и контролировать это не представлялось возможным. Можно было взять больничный, однако я чувствовал, что сойду с ума от рефлексии в четырех стенах без работы. Я раздумывал об этом всю ночь и всю дорогу до работы, но в итоге не смог прийти ни к чему. Это раздражало – я точно знал, как общался бы с пациентом вроде меня, и что бы делал, но собой манипулировать я не мог. Перед началом своего рабочего дня я все же зашел провериться, мне сообщили, что результаты я получу через несколько часов. Венеролог, у которого я проверялся каждые полгода был немало удивлен тем, что я пришел на три месяца раньше, кажется, он заметил, что я напуган и пообещал сделать все быстрее и лично сообщить результаты - он уже несколько раз пытался напрямую подкатить ко мне, но мне не хотелось отношений - не хотелось использовать его, не хотелось причинять боль, и сейчас мне так же менее всего хотелось общаться с ним, поэтому я как-то слишком нервно поблагодарил его, быстро отправляясь на свой этаж. Он был геем с женой в разводе, одно время ходил ко мне на сеансы, теперь вот еще и устроился в нашу клинику. Все мы были геями, и нас в этой гомофобной яме было гораздо больше, чем кажется. Однако грустная правда состояла в том, что сотни людей были гомосексуальны из-за травм, хоть сами они могли и не знать об этом. И сейчас я совсем не имею в виду то, что геи – отклонение от нормы, нет, однако… В ряде случаев это была травма. И мне можно так говорить – свою любовь к мужчинам я аргументировал бы тем, что рос фактически без отца – он отчего-то всегда меня ненавидел. Мне не хватало его в детстве, и все отношения, которые я пытался строить – лишь доказывали то, что я искал мужчину, в котором мог бы видеть его. На подсознательном уровне, конечно. Например, меня никогда не интересовали люди моего склада; мне нужен был кто-то старше, сильнее и стабильнее. Кто-то, кто смог бы быть со мной так, как мне было нужно. В общем, мой случай так походил на все подобные. «Отцы, обнимайте своих сыновей; Если этого не сделаете вы, то однажды это сделает другой мужчина» - Дин Бёрд, психолог, философ. Я был с ним согласен. Нам всем нужна была нежность, и всем нужно было внимание. Несмотря на то, что я так же с самого детства был уверен в том, что все лучшие люди – безумцы, я знал, как порой бывает непросто жить со всем этим. Разумеется, были и «нормальные» гомосексуалы – совершенно особые люди, которым просто привили привычку с детства думать своей головой и делать то, что они считали нужным. Такие никогда не беспокоились о своей ориентации, не проходили жутких стадий отрицания и принятия, словом, были совершенно счастливы и настолько «нормальны», что это было как-то… Ненормально. Итак, я пришел в клинику за несколько минут до начала рабочего дня, провозившись у зеркала со своим лицом все утро, встретив по пути знакомого хирурга и медсестру, и оба(!) они сделали мне комплимент относительно того, что сегодня я выгляжу гораздо лучше, чем обычно. Что ж, видимо, мое истинное призвание – визажист. Едва я вошел в кабинет, началась ежедневная, поглощающая рутина, и черт возьми, никогда я так не радовался плотному потоку клиентов, как теперь. Я пытался отвлекаться от всего, но мысли были далеко, я отвечал и задавал вопросы скорее машинально, чем осознанно, и в голове было как-то пусто. Первым ко мне пришел юноша с параноидальной шизофренией, ему было около двадцати лет, его привела мать, которая спустя несколько лет бреда, разговоров с несуществующими людьми и беспричинной жестокости (она думала, что у ребенка просто свои странности), наконец-то решила показать его врачам. Насколько я понял, юноша убил двух соседских собак. Выяснилось так же, что у него болел отец. Тут было уже ничего не сделать - только инвалидность и больница, потому что мать не горела желанием следить за ним. Далее была девушка с расстройством пищевого поведения, в ее случае - булимией, она была здесь частым гостем, мы проводили КПТ, и теперь она приходила только рассказывать об успехах, - сейчас ей было гораздо лучше, чем прежде. Мы пообщались отведенные полтора часа, и она отправилась домой. Далее ко мне привели ребенка четырех лет "просто проверить". Хватило десяти минут, чтобы понять, что тут типичный ранний детский аутизм, однако мать это понимать явно не хотела: тут уж оказалось, что я сам - аутист, а клиника наша - помойка, и жалобу напишут за подобное, и я недостаточно квалифицирован, а она - мать-одиночка, и это единственный ребенок, и не могло такого случиться, вот отец-алкаш, наверное его наследственность, и за что ей это, больного инвалида растить, ведь она и так всю жизнь на него убила (четыре года). Все это я слушал и пропускал мимо, ребенок закрыл уши руками и зажмурился, я понимал, что если сейчас начну возражать - она не успокоится никогда, однако ее успокоил даже не я - ребенок, до этого просто молча зажимая уши руками вдруг закричал. Этот странный крик еще долго после этого сидел у меня в голове. Отрывистый и какой-то неправильный, мальчик крикнул несколько раз, словно пытаясь привлечь внимание и успокоить ее, и она и правда заткнулась, села на диван и разрыдалась. Ребенок немного отошел от испуга, я подал ей стакан воды, хотя сейчас мне более всего хотелось выгнать ее или убить - совершенно тупая баба, которая и так относилась к ребенку не очень, судя по всему, а теперь и вовсе испортит мальчику остаток жизни, если вообще не откажется от него. Я предложил приводить его ко мне - сейчас еще можно было попытаться немного помочь ему с социализацией, и она весьма неохотно согласилась привести его еще один раз (один! раз!), после чего они ушли, а я почувствовал острую необходимость все же сесть на антидепрессанты - мне стало еще более тоскливо и мерзко, чем было. Неужели нельзя быть родителем и при этом не сломать своему ребенку психику и жизнь? Все, кого я знал, травмированы своими родителями. Всем нужно понимание, нежность, забота и внимание, и всем нам нужна любовь. Но мы ничего не получали, или получали то, чего никогда не должны были - комплексы и страхи, предрассудки и стереотипы. И мальчик, который ушел из моего кабинета, никогда не получит ни одной требуемой составляющей. Я сел за стол, опуская голову на руки и закрывая глаза. Так и просидел около получаса, пока не раздался новый стук в дверь. Прежде, чем я успел поднять глаза - он вошел. Большой, как скала, рыжий, в строгом черном костюме и очках, и абсолютно трезвый - он не узнал меня. Но мне хватило одного только взгляда, чтобы все то спокойствие, на поддержание которого я убил все эмоциональные силы, моментально испарилось. Мое сердце ударило и, кажется, оборвалось, я замер за столом, выдвигая в сознании наивное предположение о том, что это просто моя травматическая галлюцинация. Но это оказалось реальностью.