Серость

Утром вернулся Дрейк. К тому времени я окончательно взял себя в руки, принял спокойный вид, в какой-то мере даже взбодрился. Пусть мое веселье сейчас было нервным и немного истеричным, это сошло за норму. И он тоже сказал, что я выгляжу живее, чем обычно. Я начинал подозревать, что это из-за того, что вместе с синяками я замазал темные круги под глазами, в этой ситуации нужно отдать косметике должное — она значительно упрощала жизнь в некоторых случаях. Я составил четкий план на тот день, в который входило общение с моим психопатом и латентным гомосексуалом, (я любил так с ходу кидать диагнозы, и глядеть потом, насколько попал), отработать день без истерик, таблеток и принять Тео после работы. Звучало несложно, я даже был уверен, что со всем справлюсь, в тот день мне отчего-то казалось, что все пойдет на поправку и не стоит зацикливаться на этом, (перепады настроения вкупе с головными болями, нарушениями сна и аппетита — предупреждение организма насчет нервного срыва). Словом, в тот день все у меня было замечательно, я с легким сердцем и хорошим предчувствием шагал на работу, хоть это веселье в такой ситуации и отдавало безумием. Помимо всего прочего по дороге произошла одна забавная вещь, которая еще больше меня развеселила. Я вышел раньше и решил немного изменить свой маршрут, дойдя до работы через парк. Я не ходил здесь уже несколько лет, поэтому совершенно отвык от тех приключений, которые можно встретить в подобных местах. Итак, цыганка. Я не заметил, каким образом она оказалась рядом со мной, и потому резко шарахнулся назад, едва она преградила мне дорогу с предложением помочь, погадать или что-то в этом роде за небольшую плату. Цыган я очень любил. С детства. Они, в отличии от всех остальных были гораздо ближе к моей профессии, чем кто-либо еще, хотя, возможно народ их так не воспринимал, да они и сами себя так не воспринимали. Так что еще будучи студентом я твердо решил изучить их, их деятельность и способы воздействия на людей, ходил по городу, встречал их, делал вид, что ведусь на все то, что они мне говорят, или просто наблюдал за тем, как они обрабатывают других. Крупные суммы я не давал никогда, но уже и за небольшие они начинали работать, как нужно. Сразу же вручив ей всю мелочь, что у меня была, я отправился в любимую игру своего детства, снова сделал вид, что меня невероятно интересует все то, что она «видела». Сперва мне сказали, что у меня будет большая любовь, но теперь есть некоторые проблемы в личной жизни. Я с готовностью покивал — и с этим действительно сложно было не согласиться, то, что у меня происходило, явно можно было назвать «некоторыми проблемами». Относительно же большой любви… Каждый из нас хотел верить в это, хотя бы в глубине души. А вот далее началась совершеннейшая чушь, которая веселила меня все то время, что я учился и общался с ними: мне начали говорить про моих любимых девушек и девушек, что влюблены в меня. Разумеется, они говорили очень общие вещи и факты, а потому им бы и в голову не пришло упоминать мужчин. Тем не менее я изображал совершенную и беспрекословную веру во все, что мне говорят. Нужно сказать, моя цыганка в совершенстве владела гипнозом — я наверняка бы повелся на все это, если бы работал в другом направлении и не был… Мной. Все, что они делали, являлось гипнозом. Вопреки всеобщему заблуждению для того, чтобы ввести человека в состояние гипноза, было совершенно не обязательно усыплять его. Если рассматривать гипноз как передачу образов, можно понять, что всякий раз, когда кто-то при общении с нами наполняет нас своими словами и образами, мы в какой-то мере загипнотизированы. И цыганки лучше всех остальных владеют передачей образов. Они изучают, оценивают внутренний мир людей, подстраиваются под него, влияют на слабые и больные места, оценивают реакцию на попадания и исходят от этого. Итак, вот, что я узнал в итоге: Где-то совсем рядом работает девушка, которой суждено стать моей женой (очень печальная перспектива). А еще у нас будет ребенок (что еще печальнее, учитывая, что детей я иметь не могу). О, а еще на мне сейчас лежит что-то типа порчи, из-за которой у меня в жизни сплошные проблемы (вот, оказывается, все из-за чего было-то!) и которую она может снять за дополнительную плату. Собственно, на этой веселой ноте я с ней и распрощался, полностью проигнорировав угрозу о том, что если не снять это — все только усугубится. Итак, до работы я добрался еще более веселым, чем был выходя. Нужно сказать, я отметил для себя, что после этой фазы на меня должна накатить невероятная печаль, и морально готовился. Первым в тот день ко мне привели подростка. Точнее, девушку шестнадцати лет с жалобами на неуправляемое поведение и «абсолютное непонимание чувств других людей». Честно говоря — меня всегда раздражало такое. Прежде, чем вести ребенка к психологу или психиатру, всегда следует прийти к нему самостоятельно, потому что в подавляющем большинстве случаев проблема была в самих родителях. Тут эта проблема проявилась сразу же — ребенка даже не привели, а прислали, то есть она пришла одна по записи и желанию своей матери, что уже указывало на не очень хорошее к ней отношение. Видно было, что она и сама не особо понимала, зачем она здесь и что говорить, так что она поздоровалась, села в кресло, скрестила руки на груди и замерла. Потребовалось не очень много времени, чтобы выяснить, в чем была проблема, и, как я сразу и предположил, она была не в ней. По ходу беседы мы выяснили, что у девушки явный комплекс неполноценности из-за постоянного давления матери. Судя по всему (она не сказала этого, но так выходило из ее слов), она стала жертвой ревности матери из-за того, что ее отец уделял ей слишком много времени (она была поздним ребенком, рассказала мне, что родители давно планировали, но по медицинским показаниям не имели детей до какого-то момента). Так что ее рождение было практически чудом, все были счастливы, отец — в особенности, притом настолько, что его жене это явно не понравилось. А девушка передо мной не осознавала ничего подобного и в силу самооценки винила во всем себя, так что мы договорились, что я побеседую с ее матерью, когда она сможет подойти. Ситуация была печальной, поскольку я был уверен, что ее мать ни на что подобное не согласится. Но, как и всегда, попробовать стоило. После ее ухода мне стало немного тоскливо. Уже второй раз после случая с аутичным ребенком я наступал на те же грабли. Сочувствие. Это было мне не свойственно, возможно, после всего, что произошло, я стал слишком эмоционально нестабилен. Но специфика моей профессии заключалась в том, что нельзя, никогда нельзя было пропускать все через себя, принимать близко к сердцу и сочувствовать. Потому что они приходили каждый день, их были сотни, и едва не каждый вываливал на меня все, что у них было, и если пропускать все это через себя — можно сойти с ума. Или, что еще хуже — в принципе никому не помочь. Потому что людям нужна была не простая человеческая поддержка (хотя часто было и так). Им нужна была помощь, которую можно было оказать только холодно и рационально оценив ситуацию, без вмешательства, со стороны, а не ныряя в их омут проблем полностью. Нужны были разговоры, да, но всегда — по холодному расчету. Они замолкают — задавай открытые вопросы. Они замкнуты — говори то, что они захотят услышать. Они ищут сочувствия — делай вид. Улыбайся, потому что это дает им уверенность. Говори их фразами, потому что это создает иллюзию заинтересованности. Но никогда, никогда, никогда не пропускай через себя, если не хочешь нервного срыва. Дальше пришла семейная пара, которая прямо с ходу расселись друг от друга в разных углах, заперлись в закрытые позы и окинули меня такими зловещими и высокомерными взглядами, словно это я был главной проблемой их распадающегося брака. Ну отлично. Удивительная семейка — они сидели у меня полтора часа, и за все это время ни разу не посмотрели друг на друга, более того — не сказали друг другу ни слова. Все то, что их не устраивало, они рассказывали мне, после претензий одного другой начинал оправдываться — опять мне, вместе с этим досыпая дозу оскорблений супругу — через меня. Нельзя быть таким мудаком, но к середине сеанса я сам поверил в то, что им лучше разойтись. Тем не менее, я сделал совершенно уверенный вид и сообщил, что мы со всем разберемся, и им стоит первое время походить отдельно. В таких случаях только такое и может работать, и я не понимал, на что они надеялись, решив прийти вместе с такими взаимоотношениями. После них я неожиданно вспомнил, почему не хочу семью и почувствовал себя неожиданно довольным своим одиночеством и жизнью. Однако, ненадолго, потому что следующим в мой кабинет вошел Он. Это было ужасно, я чувствовал, как из меня разом уходит все самообладание и эмоции, оставляя только всепоглощающий, давящий страх перед ним. На меня словно навалилась неподъемная тяжесть, все внутри сдавило, я стал раза в два меньше, а он все еще оставался собой. Просто прошел, осмотрелся, как у себя дома и опустился на диван, закидывая ногу на ногу, ожидая. Так, он ждет. Нужно взять себя в руки. Нужно взять себя в руки, вернуть разум и спокойствие, при этом не обдолбавшись, но как это сделать, когда внутри такое давление, а снаружи — так трясет? Успокоиться, нужно как-то успокоиться. Как это сделать не медикаментозно, черт возьми?! Нужно время. Время. Успокоить все. Как? Подумать о чем-то? О чем вообще можно думать с таким хаосом в голове?! Это все затягивалось, я все молчал, стараясь хотя бы внешне не показывать этого состояния, а он все ждал. Коротко извинившись, я вышел в соседний кабинет (предназначенный для хранения и заполнения документации), прикрыл за собой дверь, вздохнул и врезал себе по щеке, прерывая эту начинающуюся истерику. Забыл, правда, что там была ссадина и синяк, так что вышло не очень умно, очень больно, но действенно. Я задышал глубже и смог рассуждать. Так. Так. Что мне нужно? Что мне поможет? Мне ничего не поможет, это безвыходное положение! Снова пощечина. Так, все нормально. Все, что мне нужно — не видеть его больше никогда, и не встречаться с ним. Нужно уехать! Так, заткнись! Так… Значит, не воспринимать его тем, кто он есть. Обмануть разум. Как это сделать? Сейчас все будет. Я снова медленно и глубоко выдохнул, подходя к зеркалу и снимая линзы — хоть где-то мне поможет отсутствие нормального зрения. Тут же кабинет превратился в светлые расплывчатые пятна, и я вздохнул с некоторым облегчением. Спокойнее. Главное — не поддаваться панике, а там — может, и получится. Пока так. А голос — я почти не помнил его, и все, что мне нужно сделать — просто переубедить себя на время сеансов. Пока так. Пусть невербальные признаки и были одной из важнейших частей (я бы сказал — самой важной частью) нашего общения — пока я попробую обойтись без этого. Пока буду слушать, потом — если станет легче — буду смотреть. Когда я вернулся, он все так же ждал на диване, все в том же строгом черном костюме и с абсолютно холодным видом. Наверное. Потому что сейчас я увидел только черно-рыжее расплывчатое пятно. Отличный план, просто отличный. Сев в свое кресло, я снова сразу же скрестил руки на груди, заставил себя их разжать едва ли не силой, и совершенно умиротворенным голосом поинтересовался, с чего бы он хотел начать. Оказалось, он не знает, и я неожиданно спокойно (ну — более или менее) взял ситуацию в свои руки. — Вы попали ко мне по рекомендации вашей жены. Как вы думаете, что побудило ее направить вас ко мне? — Понятия не имею, — даже теперь я заметил, что он скрестил руки на груди, т.е. эта тема сразу напрягла его и проблема в нем, — Я считаю, что если ее что-то не устраивает — она должна была бы прийти сюда сама, разве нет? Или хотя бы могла найти мне врача не пидора. Я медленно закрыл глаза, вздыхая, открывая их и считая. Раз, два, три, четыре, пять… Да, это сложно. Но я не первый год работаю, нужно попытаться воспринять это как особо сложный случай. Шесть, семь, восемь, девять, десять. — Зачастую проблема скрыта в обоих супругах, возможно, со временем мы позовем и ее. Как бы вы описали ваши взаимоотношения? Я чувствую, как меня начинает снова клинить, пытаюсь переубеждать себя. Вспоминаю основы поведения, которые нам вдалбливали еще с универа. Сядь ровно и расслабься — напряжение отталкивает. Ты можешь перестать трястись, все нормально, волнение бессмысленно. — Как абсолютно нормальные. Стремится подчеркивать их нормальность, отрицает наличие проблемы. — Что ж, а как бы вы описали вашу жену? – улыбка. Всегда нужно улыбаться, и я это могу. И я улыбаюсь. — Она неплохо выглядит. Первое, что он сказал о своей жене характеризует не ее личность, а ее внешность. Большой показатель отношения: например, когда мне сказали описать Дрейка первым моим прилагательным был «добрый», а мой пациент, меж тем, продолжал в том же духе. — Умеет сносно готовить. Слишком упряма. Кажется, я начинаю жалеть его жену больше, чем себя самого. — Вы недовольны вашей семейной жизнью? Нет! Не задавать закрытых вопросов, не провоцировать ответы «да», «нет», это стопорит общение и замыкает собеседника, ставить вопрос только с возможностью открытого ответа (прим: чем в своей семейной жизни вы недовольны?); все, не психовать и помнить. — Нет. — Тем не менее, у вашей жены есть своя точка зрения. Что, на ваш взгляд, может ее не устраивать? — Вероятно, ей не нравится то, что я употребляю алкоголь. — Насколько часто вы употребляете? — Редко. Так, нужно подумать о том, как тут проявить латентную гомосексуальность. — Она считает, что может при мне безнаказанно говорить о своих бабах, и ничего ей за это не будет, — неожиданно продолжил он. — Но какой нормальный мужик станет терпеть то, что его жена готова ебаться с другими женщинами? Зацикленность на «норме» и «нормальном мужике». Очевидно, было что-то, что в детстве заставило его циклиться на этом. Родители или общество? — Вы хотите сказать, что она вам изменяет с женщинами? — я чуть склонил голову. — Нет, но я знаю, что она была бы не против. — Что ж, ситуация с вашей женой мне ясна. Давайте поговорим о вас, вашей семье. Временами бывает так, что родители кого-то из супругов влияют на их семейную жизнь. Возможно, ваш отец или мать… Это не его случай. Нужно сказать это, чтобы он стал переубеждать и сказал больше, чем я. — Мой отец — никогда бы не стал лезть в наши отношения: — он презрительно хмыкнул, откидываясь на диване. — Я ему ничего не говорил — уж кто-кто, а он бы никогда не позволил ни одной женщине то, что позволяю ей я. Так что: она должна понимать, что ей повезло. Сексист. Кто бы сомневался. — Больше мне о семье сказать нечего — у меня отец и три брата. Стало быть, матери нет. У меня стала появляться одна теория о том, что это могло бы быть, но ее стоило обдумать. Главное: диалог пошел. И им было легко манипулировать, значит я быстро избавлюсь от него. Мы еще немного поговорили в таком ключе, и он отправился восвояси, я же сполз за свой стол, думая над тем, чтобы принять хотя бы настойку валерьяны или пустырника. Фу, что за чушь. Ну для первого раза я справился более, чем хорошо. Не сказать, что идеально — мое лицо все еще отдавало болью от удара, который я себе по тупости нанес, но это было не так важно. Главное — я не увижу его еще три дня! Три дня спокойствия, три дня нормы и возможно, даже, здорового сна! Я победил свой кошмар, в очередной раз дал себе повод немного поднять самооценку. В конце рабочего дня, как мы и договаривались, пришел Тео. Пришел, видимо, в абсолютно подавленном настроении, лег на диван и некоторое время просто молчал, глядя перед собой. Так бывало у многих моих клиентов, у тех, кто долгое время просто держит все внутри, накапливая и в итоге даже не зная, с чего начать, когда наконец можно кому-то рассказать. А Тео начать было еще сложнее, чем остальным: его ситуацию осложняло еще и то, что теперь мы были знакомы. Если честно, я был не уверен, что теперь что-то может получиться — все же, когда он только начинал ходить ко мне, страдая от депрессии после развода с женой и пытаясь принять свою ориентацию, мы были только пациентом и врачом, теперь же все было куда сложнее. Ну, по крайней мере, он так говорил, утверждая, что влюблен в меня. Если честно, в это я верил слабо, а если еще честнее — не верил вообще, списывая его «влюбленность» на то, что я в свое время помог ему принять собственную ориентацию, при этом не особо скрывая свою. Так или иначе, я успешно игнорировал все его попытки поговорить об этом до того момента, как он перевелся работать к нам в клинику, и каким-то неведомым образом умудрялся игнорировать дальше, так что в итоге он просто забил на все это. Теперь я ждал момента, когда у него наконец появится кто-то, с кем он окончательно забудет обо всей этой чепухе. — У моего сына проблемы, — сказал он неожиданно, наконец поворачиваясь ко мне, — Мы не знаем, что делать. — У Артура? Ему всего пять, и судя по тому, что ты пришел ко мне, это что-то по моей части. Почему не привел? — Потому что мне не дают с ним видеться, черт возьми! — он резко сел, затем медленно выдыхая. — Прости. Просто мне стали звонить воспитатели… Я от них узнал. И только потом от жены. Они говорят, он стал неуправляем, больше не спит днем, не идет на контакт с другими детьми. Ты наверняка должен знать, что это, я подумал, ты сможешь помочь. И я просто не знаю, что делать, куда идти. Я постарался сдержать свой безнадежный вздох и попытался сделать вид поувереннее. — Пока что ты назвал симптомы, подходящие почти для всех, кто у меня лечится. С другой стороны вы не так давно развелись и его лишили возможности с тобой видеться, это большой стресс, так что, думаю, скорее всего это обычный невроз. У детей такого возраста это частое явление, из-за формирования психики. Так или иначе, тебе стоит попробовать договориться и привести его ко мне. Если не выйдет — я отправлюсь к твоей милой супруге и, уверен, смогу ее уговорить. Кажется, мне удалось немного взбодрить его. По крайней мере, уходил он уже чуть веселее, чем раньше. Я же чувствовал себя совершенно морально истощенным — вот плата за близкое восприятие всего того, с чем ко мне сегодня приходили. Одно только радовало: с таким истощением я должен был спать, как никогда. Я вышел из клиники с этой радостной мыслью, прошел несколько шагов и замер. Только теперь до меня дошло, какую оплошность я совершил. Я задержался намного дольше обычного. Вышел из больницы уже около двенадцати. И во всем квартале не горели фонари. Темнота. Я замер на ступеньках, не решаясь спуститься и покинуть безопасную территорию клиники, на стенах которой еще горели маленькие фонарики. В голове пронеслась мысль о том, что я мог бы смалодушничать и просто переночевать на работе, но я рассердился на себя, психанул и себе назло сошел вниз. Я так не ошибался с того момента, как пошел в гей-бар той ночью. Потому что темнота пугала, меня снова трясло, все то немногое хорошее, что я пережил за этот день, испарилось мгновенно, когда я остался один на темной улице, и когда пришла новая паническая атака и я бежал почти всю дорогу до своего дома — все это было ужасно, а я ничего не мог сделать, и за каждым домом мне мерещилась его тень, и я знал, что на помощь никто никогда не придет. Немного успокоился только дома, снова повалившись в горячую ванну, но там ко мне пришла истерика. Я просто сидел в воде и рыдал — самый отвратительный симптом нервного срыва — неспособность контролировать эмоции. Вот все было нормально, хорошо, а потом, ни с того ни с сего приходят слезы и страх, и снова приходит боль, и это никак не сдержать, и в душе просыпается ненависть к себе за такое, и растет и давит самооценку и все усугубляется. В тот вечер я не кричал особо — Дрейк был дома, и я сдерживался. Просто переждал это. И даже заснул в итоге, но мне снились кошмары.