Серость

Следующий день не задался с утра — попав под ливень, я едва успел на работу вовремя, прямо на выходе из лифта встречая горячо любимого мною главврача. Что он делал на моем этаже, оставалось загадкой, однако он не преминул воспользоваться этой случайной встречей. — Так-так-так, снова опаздываем? — Я опаздываю впервые, — сухо сообщил я, останавливаясь перед ним, снова раздумывая о том, что уйти с работы и не терпеть подобного отношения — не такой уж плохой вариант. Меня всегда бесил этот маленький ублюдок, всегда, еще до того, как он стал главврачом, он бесил меня до дрожи с его ничем не обоснованным высокомерием, самомнением и эгоцентричностью, бесил еще до того, как предложил секс с ним, а после — бесил еще больше, потому что, судя по всему, я задел его самолюбие и цепляться он стал буквально из-за всего. И это не нелюбовь к начальству — например с его матерью — прежней главой нашей клиники — я общался замечательно, с ней никогда не происходило ничего подобного, он же был просто маленьким уродом. Хотя отчасти подобное его поведение — моя вина. Когда я был еще студентом и только начинал ходить сюда, а он был на два года младше и просто приходил в гости к своей матери, мне случилось как-то довольно саркастично осадить его, когда он сказал, что будет главой больницы. Да еще и при всех. Так что теперь я огребал из-за собственной тупости. Ну да ладно. Мы прошли в мой кабинет, в котором-то и началось самое веселье. — Этого может оказаться достаточно, чтобы тебя уволить, — он выпрямился, неожиданно холодно оглядывая меня. — Вкупе с жалобами, которые на тебя пишут в последнее время. Так, а вот это уже интереснее. Я продолжил молчать, заинтересованно его разглядывая, стараясь при этом скрывать свой нервный тик. — О, так ты не в курсе? — он весело ухмыльнулся. — Женщина с ребенком, приходила к тебе несколько дней назад, сказала — ты неэтично вел себя с ней. Ну приплыли. Здорово. Просто отлично. — В общем, так, — он продолжал улыбаться, поднимая на меня глаза и подходя на шаг, заставляя отшатнуться. По телу прошла волна дрожи — он влез в мое личное пространство, и я оказался в какой-то мере прижатым к стене. Опять. Блять. — Пока что жалоба у меня, и ты еще в состоянии повлиять на то, чтобы мы ее замяли. Заинтересован — приходи, уверен, мы сможем найти общий язык. Нет — уж извини, придется оставить — сам знаешь, чем это чревато. Она ведь уже вторая — еще один такой раз и можешь собирать вещи — адьес. Он развернулся и не оборачиваясь вышел из моего кабинета. Пафосный урод. Какого черта я не дал ему, пока еще был в порядке?! Тогда бы это никак не отразилось на моей психике, но нужно же было быть принципиальным! Гордость — наше все! Довыебывался теперь! Ясно было одно: он хотел повысить свой статус. Хотел самоутвердиться. И тут проблема была не только в жалобе — черт с ней, это не так важно. Проблема была в том, что он не даст мне спокойно работать, пока не покажет, что он тут сильнее, умнее и авторитетнее. Животные в стаях используют для такого насилие — то же самое, в принципе, нужно было и ему. И в другое время я бы дал ему, сделал бы, как нужно, но не теперь. Теперь меня передергивало от одной мысли о сексе, прошло слишком мало времени, и пока я не мог пересилить себя, а значит — нужен был другой выход. Однако подумать об этом я не успел — ко мне постучали, и в кабинет вошел юноша — как я позже узнал из его истории, ему было семнадцать, и его направили ко мне после попытки суицида и непродолжительного курса лечения в больнице, из которой его забрали родители, здраво рассудив о том, что больница залечит, а не вылечит. Что ж, это было верно. Итак, мой пациент. Он пришел, на первый взгляд в полном спокойствии, однако я хорошо видел, что сейчас он примерно в том же состоянии, что и я: наполовину обдолбан, наполовину эмоционально выгорел. И это было печально, учитывая, что ему предстояла довольно долгая терапия: ходить нужно было как минимум полгода, в некоторых случаях — и дольше. — Вам, наверное, нужно рассказать, зачем я это сделал, — проговорил он тихо, по-прежнему не поднимая на меня глаз и уставившись в пространство. Судя по всему, он здорово нервничал — все время стучал то рукой по колену, то ногой по полу, временами просто скрещивал руки на груди и впивался ногтями в свое предплечье, словом, было понятно, что ему немного не по себе. — Если хотите. Мне можно рассказывать все, что посчитаете нужным. Он помолчал, некоторое время неловко глядя в сторону, затем наконец поднимая взгляд на меня. — Я могу рассказать, потому что во всем этом нет уже никакого смысла — у меня не вышло, но я попытаюсь еще, и рано или поздно у меня получится. Хотя вы, наверное, думаете, что все это показуха, — он обхватил себя руками за плечи, снова отворачиваясь. — Люди не приходят ко мне с показухой, — сказал я, поднимаясь из-за стола, садясь в кресло напротив него. — Даже, если они сами так считают — показухи не существует. Он все молчал, и все смотрел куда-то в сторону, а потом вдруг рассказал все. И по мере того, как он говорил, я все больше убеждался в том, что до этого случая ему было просто некому все рассказать. — Все дело в моей учебе, понимаете. — Начал он, — Мой отец — полковник, и служил всю жизнь, и всегда считал, что это обязанность мужчины так или иначе. Поэтому я всегда… То есть, нет. Когда я учился в школе — еще в обычной, все было не так уж плохо. Все началось, когда меня решили отправить в военное училище. Уже тут было совершенно ясно, что история будет тяжелой: мальчик передо мной был не особо высокий, все еще очень худой для человека, который провел в таком заведении два года, и слишком… Интеллигентный, что ли? Словом, по нему было видно, что ему явно не место там, куда его отправили. К тому же, он больше походил на модель, нежели на солдата — бледный, угловатый, со светлыми волосами и голубыми глазами — все это и его слова про военное училище заставили бы не только меня, но и любого человека в принципе, поглядеть на него, тяжело вздохнуть и покачать головой. «бедняга». — Там… В первое время мне казалось, можно адаптироваться, — продолжал он. — Быть как все, или хотя бы делать вид. — О, моя линия поведения. — Но это невозможно! Как бы ты ни старался, что бы ни делал, если отличаешься — будешь отгребать! Там… Вы в принципе представляете, какие люди туда приходят? По большей части те, кому или больше некуда, или те, кто считает, что настоящий мужчина должен служить и такие места из нас «людей делают». Там ужасно! Я провел там два года, и это были худшие два года в моей жизни! Мало того, что ежедневная рутина — совершенно абсурдная муштра или тупые задания, так еще и общение с ними. То есть… Это даже не общение, это постоянное моральное давление и издевательства, и проблема в том, что никто не станет на это влиять: всем просто плевать, люди, которые должны были бы следить за этим — просто покрывают весь этот ужас! И не стоит думать, что все так только для меня. Так было для всех тех, кто… Отличался. Все это он говорил очень быстро, словно на одном дыхании, и все его чувства походили на воду из прорвавшейся плотины — стремительным потоком неслись перед мыслями и сбивали все на пути, и к тому времени, как он закончил, чтобы немного передохнуть, я просто кожей ощущал его страх, отчаяние и боль. Хотя последняя его фраза была гораздо содержательнее, чем все остальные, я начал подозревать, что именно стало его последней каплей. Оставалось только уточнить. — У Вас были друзья там? Кто-то, кто походил на вас? Он замешкался с ответом, быстро поднял на меня глаза, удостоверился, что я смотрю на него, и еще быстрее опустил, подтверждая мою догадку. — Там был человек. Мы общались. Никто не знал, но мы общались. Лаконичность. Мальчик, который до этого едва ли не орал, выплескивая свои эмоции, теперь весь подобрался, напрягаясь и застывая, мгновенно садясь в защитную позу, снова принимая вид холодный и отчужденный… Нет. Вид человека, который пытается защититься. — Что же с ним стало в итоге? Больной вопрос, да. Но, судя по всему, он должен был сказать. Но он не смог. Около минуты он пытался собраться и вернуться в нормальное состояние, глубоко дыша, время от времени мелко вздрагивая, начинал, и никак не мог закончить. — Он… Знаете, он… — а потом, через некоторое время вдруг словно выключился, опустил плечи, согнулся и как-то уменьшился, опуская голову. Тяжелее всего в таких моментах для меня оставаться безучастным и ждать ответа, но это было нужно. И это было правильно. — Он в больнице, — я сидел в метре, но едва услышал его, это был даже не шепот — это были скорее выдохи, на которых он произносил отрывистые фразы. — Несколько недель назад, его ударили сильнее, чем обычно. Он упал, ударился головой. Сильно. Позже оказалось, у него черепно-мозговая, или что-то вроде того… Он был в коме. Я не знаю, что с ним сейчас, — мне никак не давали узнать из больницы, но врачи и сами ни на что не надеются — говорили, он или не выживет, или никогда больше не встанет. Наверное, он уже умер. Хуже всего то, что всем было и останется плевать — это списали на несчастный случай, и все подтвердили. И так будет продолжаться. Вы хотели узнать, почему — что ж, я сказал вам. После того, как его забрали в больницу и сказали все это, я решил, что так больше нельзя. У меня было немного вариантов, и я выбрал лезвия — нам строго ограничен доступ к оружию. Я нашел место, время. Это была крыша нашего корпуса, мы с ним временами ночью бывали там. Я приходил туда всю неделю и не встретил никого, да и прежде — мы ни разу не видели, чтобы хоть кто-то туда поднимался! Кроме… Кроме той ночи, естественно, — он тихо фыркнул, пропуская через свое эмоциональное истощение некоторую долю сарказма. — За два года там не было никого, кроме нас, но разумеется, когда я решил вскрыться наконец, нашлась парочка добровольцев, которая решила заглянуть. Я уже не помню, было ли это так, но мне потом рассказали, что один человек не из нашего корпуса, как-то протащил девушку в часть и им негде было потрахаться. И лучшего места просто не нашлось! Именно в ту ночь! А где они до этого спали? Я вздохнул. Тут и без меня было видно, что все куда серьезнее, чем можно было представить. Его нашли и остановили сейчас — он будет пытаться еще и еще. То, что он готовился долгое время, говорило только о том, что он действительно хотел смерти. Это не было суицидом в состоянии аффекта, это не была попытка шантажировать или попросить помощи, потому что человек правда просто хотел смерти. Безопаснее всего было вернуть его в больницу, однако это совсем не было гарантией того, что он не покончит с собой потом. Многие так и делали, потому что — будем честны — больница в большинстве случаев все усугубляла. Так что я решил обойтись сеансами у меня и, возможно, антидепрессантами. Это было разумнее, чем больница, но в разы опаснее — пока он находился в таком состоянии, он все еще мог что-то сделать. Поэтому мне следовало предварительно поговорить с его родителями. — Это все бессмысленно, — сказал он, уже собираясь выходить, — Мой отец всё равно настоит на том, чтобы я закончил обучение. Но спасибо, что выслушали — мне теперь некому обо всем этом рассказать. Спасибо. До свидания. Его «теперь некому» пробирало до дрожи, хотя он весь был такой, и весь его случай. И я должен был сделать все, чтобы он не убил себя. Он вышел. Пришли его родители, и я втирал им еще с полчаса о том, как нужно обращаться с ребенком в таком состоянии, и потом еще полчаса — его отцу о том, что нельзя отправлять его назад, и сейчас он должен продолжать ходить сюда. Короче, когда они вышли, мне самому казалось, что мне поможет только смерть, я опять слишком вжился во все это, и лежал головой на своем столе, когда вошел Тео. — Сложный день? — Сложная жизнь. Я поднял голову, переводя на него взгляд, и заметил, что он вошел и замер у двери, внимательно и молча оглядывая меня. Мне уже тогда не понравился этот взгляд. — На тебя не напали, — тихо сказал он, медленно выдыхая и делая шаг ко мне, — Тебя изнасиловали. Это не было вопросом, он не допускал и мысли о том, что мог быть не прав, и я понял, что у меня сил не хватит переубедить его — попробовав, я рисковал бы вызвать себе еще одну истерику при нем, в итоге только подтвердив все. И сейчас нужно было как-то быстро закончить этот идиотский момент, нужно было, чтобы он больше ничего не говорил и ушел. Нужно было делать вид, что все нормально. — Что ж… Ну и зачем ты так с жертвой изнасилования? — я заставил себя изобразить улыбку, судя по его лицу, получилось не очень. — В таких ситуациях лучше не рубить так с плеча, знаешь ли. — Мне жаль, что я не понял сразу, — сказал он, кажется, волнуясь теперь еще больше, чем я. — Еще и доставал тебя со своими проблемами. Прости. Я могу чем-то помочь тебе? — Сделай вид, что ни о чем не знаешь, будь добр, — я качнул головой, поднимаясь и отходя к окну. — Ты договорился со своей бывшей? Это все было так тупо — я положил все силы на то, чтобы никто ни о чем не узнал, чтобы меня не доставали, и получил вот это. Я точно знал, что теперь Тео не отвяжется никогда, и всегда будет здесь, и всегда будет многозначительно оглядывать и молчать, и всегда будет знать. Знать, знать, знать. И смотреть так, и это будет ужасно. — Арин, это ведь так не… — он подошел ко мне, дотронулся рукой до моего плеча, но я шарахнулся в сторону, резко разворачиваясь, перехватывая его руку. — Не твоё, блять, дело, оставь меня уже! Ты. Договорился. Или. Нет? Он отшатнулся, замирая и непонимающе оглядывая меня, и судя по отчаянию в его глазах, я сделал ему больно своей вспышкой агрессии. Сейчас бы еще ненависть к себе вызвать, самооценку бы понизить. — Прости, — я медленно выдохнул, предпринимая слабую попытку успокоиться. — Я не хотел. Не могу контролировать это. — Я понимаю. Все нормально. Он снова сказал о том, что всегда готов помочь в случае чего, развернулся и как-то потерянно отправился к себе, чуть качая головой. Эта ситуация, да и мое поведение, кажется, здорово выбили его из колеи. Чёрт, да просто то, что я мудак, всегда выбивало его из колеи, потому что нельзя было так относиться к людям. — Тео, — он замер, не коснувшись ручки, чуть развернулся, вопросительно оглядывая меня. — Ты не мог бы проводить меня до дома сегодня? Если тебе не сложно — мне нужно задержаться, и теперь рано темнеет. — Конечно. Я приду. — он снова качнул головой и вышел. О боже, как меня все это достало. «Оставь надежду всяк сюда входящий» — нужно было бы написать на двери моего кабинета, потому что более депрессивной атмосферы в нем не было никогда. Я хотел было подняться и сделать кофе, чтобы немного отвлечься, однако в дверь снова постучали, моя рука, уже потянувшаяся было к кружке, с досадой убралась назад на свое место на столе. Еще плюс полтора часа голода. Что за день-то такой? Не дожидаясь ответа, вошла та женщина, которая в последний раз приходила с мужем, молча прошла к креслу, и села, закинув ногу на ногу, выжидательно глядя на меня. Будто это я не дал ей кофе попить. Забавно. Кажется, вся их семейка относилась к врачам моего спектра как к какому-то низшему сословию. Забавный факт: когда она пришла впервые — вчера, с мужем, на ней была довольно заурядная одежда, теперь же — красное обтягивающее платье (с неплохим вырезом), каблуки и укладка, кажется. В общем, что-то с волосами. И эту перемену нельзя было не заметить. Это довольно занимательно — с мужем она пришла вчера, как пришла, но без него… Что ж, лучше не строить догадок и выяснить все по ходу. — Насколько я помню, — начал я, — на прошлом сеансе вы жаловались на полное непонимание со стороны вашего супруга. — Да, и я считаю, что ему стоило быть здесь сегодня, а не мне. Он — причина всего этого, так как общение со мной поможет вам что-то сделать для нашего брака? Это будут очень сложные полтора часа. — Ваш муж должен прийти завтра, и мы непременно пообщаемся, однако всегда лучше выслушать обе стороны, вы не находите? — Не нахожу, — сухо сообщила она, — Тем не менее, мне интересно было бы послушать, что скажет вам мой пока еще муж. Глядя на такое, я думал о том, что примерно поэтому у меня и нет женщин. Нет, не так. Это одна из причин, по которой у меня нет отношений. Потому что — будем честны — все люди лгали, и говорили о тебе с таким же презрением за спиной, и мы сами лгали и презирали, но выходить из отношений никому не хотелось. Почему-то это приписывали только женщинам, но я был уверен, что и в их случае визит ее мужа докажет обратное. Людям нужна стабильность и иллюзия нормы. Печально, что в нашем обществе норма — семья, то есть — узаконенный брак, даже если вы в нем ненавидите друг друга. Главное, что он есть. И даже ее муж — человек, которого она, судя по всему, скрыто или открыто презирала и не очень любила считался более успешным и состоявшимся в жизни, чем я — для общества — просто пидор, у которого нормальной жизни по умолчанию быть не может, потому что я лишен вот такого вот. Грустно жить на этом свете, господа. Ну да ладно, я отвлекся, а она, между тем, продолжала. Последующий час я выслушивал о том, что с ее мужем не так. Все мои усилия, направленные на выяснение причин и установление конкретики, не увенчались успехом, она просто замыкала все на его недостатках и не желала видеть причин. По ходу диалога выяснилось, что она, как я и предполагал, имела ряд любовников, её это нисколько не смущало, она списывала их наличие, как и все остальные проблемы, на недостатки мужа, однако когда я уточнил у нее, отчего она не уйдет от него, если все настолько плохо, она очень оскорбилась и сказала, что не приемлет разводов, как и ее муж. Это меня крайне позабавило. Как можно спасти брак людей, которые не то, что не любят друг друга — просто не хотят быть вместе? Хотя возможно, с ее мужем все будет иначе. Эту ошибку совершали многие мои пациенты. Многие шли ко мне безо всякого желания, отчего-то уверенные в том, что люди моей профессии по щелчку пальцев решат все их проблемы. Дадут какие-то волшебные советы, и все мистическим образом изменится, при этом им самим не придется ничего делать. Но как объяснить это человеку, который просто не хочет слушать? Женщина передо мной была слишком зациклена на своих обидах и себе самой, и все, что я попытался бы донести до нее сейчас, просто проходило мимо. Но на первом сеансе это было не особо важно — сейчас важно было ее выслушать и понять, в чем дело, завтра выслушать ее мужа, и только потом начинать что-то делать. К тому времени, как она ушла, я чувствовал себя так, словно на меня вылили ведро грязи. Она не очень любила мужчин, по сути — просто использовала их. Я знал про всех ее троих любовников и почему их трое, знал, что ее муж никакой в сексе, знал, что один из любовников — тоже не очень, зато с ним можно выйти в люди, а другие двое — отличные партнеры, один из которых не очень богат, а второй — мечта, но женат, но в конечном итоге все тупые. Все то время, что мы общались, я не выпускал из головы ребенка, что приходил до нее. Его случай был сейчас важнейшим из всех, что у меня были, был жизненно важен, и здесь крайне важно было сделать все правильно. Словно в дополнение ко всему этому ко мне снова спустился мудак сверху, сообщил, что я должен сдать ему все отчеты по пациентам до завтра, и так же весело ушел, я наконец сделал кофе и до вечера занимался только тем, что доделывал их в перерывах между приходящими пациентами. Одна из лучших моих черт — подготовка ко всему заранее, поэтому я не сильно беспокоился, однако тут нужно сказать, что если бы я не начинал их в начале месяца, сейчас доделать все до вечера стало бы для меня непосильной задачей. Видимо, он примерно на это и рассчитывал, так что когда я принес ему все за час до окончания рабочего дня, был несколько удивлен и недоволен. А к десяти за мной зашел Тео, мы вместе вышли из клиники и направились по уже тёмной улице. Непроизвольно я уцепился за него, беря его под руку, кое-как сдерживая дрожь, хотя, полагаю, он чувствовал мое напряжение, так что по большей части мы шли и молчали. Потом он спросил, как прошел мой день, и я рассказал ему вкратце про мальчика, что приводили ко мне сегодня. Мне в голову пришла одна идея, о которой требовалось хорошо подумать — это могло все немного улучшить. Мы немного поговорили о его жене, в какой-то мере составили план действий и тихо дошли до моей квартиры, где так же тихо и как-то неловко с его стороны распрощались. Очередная моя ошибка — я не верил в то, что он до сих пор хотел отношений со мной, но теперь было ясно, что так оно и было, поэтому я решил не напрягать его больше со всеми провожаниями и прочим. Нужно было помочь ему с его ребенком и оставить, наконец, в покое, не показываться и не травмировать человека. Еще больше убедил меня во всем этом Дрейк, встретивший меня, едва я закрыл за собой входную дверь. — Почему ты не позвал его? — Кого — его? — Ну Тео. Это же он провожал тебя? Я видел с балкона. Ну отлично. Дрейк считал, что я обязан с ним встречаться еще со дня нашего знакомства — по его словам, Тео обожал меня и мне нужны нормальные отношения, а не это всё. Однако Дрейк все романтизировал, и понятия не имел, что происходит на самом деле. Я молча прошел мимо него на кухню, решив, что он просто успокоится и оставит эту затею, однако на этот раз он решил проявить настойчивость. — Арин. Арин, хватит игнорировать, или я начну игнорировать тебя, — на этом моменте я все же вынужденно развернулся к нему. — Тео тебя любит. И тебе он тоже нравится. И у вас бы все получилось, если бы ты позволил. Так почему ты его игнорируешь? Я подавил вздох. Он действительно понятия не имел, о чем говорил. Тео не был мне даже другом, он был… Он просто был, и я не знал, как назвать такой вид взаимоотношений. Однако Дрейк в своей голове, видимо, уже обручил нас и напредставлял нам с десяток детей. По крайней мере от него можно было ожидать чего-то подобного, он обожал мелодрамы, романтику и счастливые концы, любил все приторно-сладкое во всем, и всякие отношения для него были любовью всей жизни, и всякая дружба — навсегда. В этом мы с ним были совершенно непохожи — мои вкусы были прямой противоположностью. Вся моя жизнь, да и работа тоже, окончательно уверили меня в том, что если и существует любовь, или что-то вроде того, все это — явно не для меня. Я ясно видел совокупность психологических характеристик, которые не позволяли такому человеку, как я, вступать в отношения — для своего блага и блага предполагаемых партнеров. И такому человеку, как Тео, я хотел вредить меньше всего. Но как объяснить все это юному пятнадцатилетнему существу, не повредив его оптимистичные представления о жизни и не заразив своими пессимистичными? — Я не люблю его, — сказал я, решив, что для него это будет лучшим аргументом, и в принципе — не соврав. И не дав ему ничего возразить, подхватил свои вещи и ушел в комнату.

***

Относительное спокойствие сохранялось еще два дня — мне не нужно было видеться с ним, однако общего состояния это не изменило. Я просыпался в полнейшем моральном истощении, если вообще спал, кое-как держался на работе, временами отвлекаясь и стараясь уходить теперь уже не позже девяти. Я быстро привык вставать на час раньше, чтобы привести в нормальный вид свое лицо — синяки сходили так медленно. В эти два дня все словно бы стало тише, начало осени радовало дождями и туманом, отовсюду веяло каким-то подозрительным спокойствием, которое так не вязалось с моим восприятием мира. Я чувствовал, как внутри меня все медленно натягивается тетивой, чтобы потом резко сорваться, и фактически находился в постоянном ожидании такого срыва. В то утро я шел не на работу, как полагалось, а в детский сад — Тео так и не смог договориться с женой, и теперь мне требовалось что-то придумать, чтобы хоть как-то пообщаться с ребенком. Поэтому я поднялся на три часа раньше и отправился в сад: он открывался с семи, на работу я обычно ходил к десяти, так что вполне мог бы все успеть. Несмотря на то, что я пришел почти к открытию, здесь набралось уже достаточно детей — все оставленные своими родителями, спешащими на работу. Я еще помнил, как так же оставляли и меня, то недолгое время, что я ходил в сад. Вскоре ко мне подошел Тео, и мы вместе отправились общаться с воспитателями — нужно было узнать поточнее, что конкретно изменилось в поведении Артура и, при возможности, посмотреть на его взаимодействие с другими детьми, понять, что изменилось и почему. Так же мне нужно было пообщаться с его матерью, но тут дело обстояло сложнее — она и слышать не хотела ни о чем, что связывало ее с бывшим мужем, значит требовалось придумать что-то еще, впрочем, у меня уже были идеи на этот счет. Мы провели в саду два часа, за это время я установил, что у ребенка, скорее всего, тревожный невроз и связано это, как я и думал, с тяжелыми отношениями в семье. Не детская шизофрения, и хорошо. Мы выходили из сада с некоторым облегчением — оба мы подозревали что-то, гораздо более страшное, чем невроз у детей. — У меня есть идея, — сказал я. — Возможно, сработает. И мы отправились на работу в самом приподнятом настроении. Однако радовался я не очень долго, потому что в то утро Он пришел сразу после начала приемного времени. Признаться, за эти три дня я напрочь забыл о том, что такое — по-настоящему бояться. Одно дело просыпаться от кошмаров или переживать панические атаки, ведь тогда наши страхи размыты и как бы беспочвенны, и совсем другое — сталкиваться с ними вживую. Вот он — твой страх, твои ночные кошмары и прародитель панических атак, живое воплощение, протяни руку и дотронешься. С ним не справиться, его не перебороть, и чувства разуму не подчинить. Этот невроз переходил в иную, физическую форму — пришли боли в сердце. Рациональность не спасала, не спасало самоубеждение. Хуже всего было то, что он пришел теперь, когда я немного отвлекся, позволил себе забыть о нем на некоторое время и думать, что я смогу восстановиться, что моя увлеченность работой, как всегда, сделает свое дело, и я восстановлюсь. Все было не так. Я буду отвлекаться, а он неизменно станет приходить и рушить все снова и снова. И когда-нибудь у меня просто не останется сил на то, чтобы восстановить свое моральное состояние. Думаю, к тому времени я по своему желанию отправлюсь в больницу. Но в тот раз… Что ж, я мог с чистой душой сказать, что в тот раз моя сорванная психика стоила той информации, что я получил. Может быть, только в тот раз, но это того стоило. Это произошло случайно, и я даже не рассчитывал ни на что подобное, поэтому было так странно. И произошло все совершенно неожиданно. Из-за моего наводящего вопроса. - С каких пор вы ненавидите гомосексуальных людей? - Сколько себя помню, - он откинулся на диване, окинул меня презрительным взглядом. - С детства. - Никто не испытывает ненависти с детства ни с того ни с сего, - продолжал я. – Чаще всего виной всему какой-то случай. Так что же было у вас? - У меня был только один случай, но относился я к ним так всегда. Мне тогда было шесть или семь, и у меня был… Друг, - он хмыкнул, - если его можно так назвать. Мы общались и он полез ко мне. Оказался пидором. Я, да и мой отец в итоге объяснили ему, что не стоит лезть к своим друзьям. - Силовыми методами, полагаю, - уточнил я, хотя история по-прежнему не складывалась у меня в голове. С чего бы ребенку отшивать другого ребенка, когда он и понятия не имеет, что что-то неправильно? - Да, он… - он запнулся и задумался, - Мы, в какой-то мере сделали это. Хотя я не особо помню, что и как было. И это тоже было странно. Такое фундаментальное воспоминание не должно было просто так стереться из памяти. Мне пришло в голову, что за всей ситуацией скрывалось гораздо больше, чем помнил мой клиент, и я решил попробовать. - Сейчас мы немного поиграем в свободные ассоциации. Вы наверняка играли в детстве, и знаете суть, она проста: я говорю слово, вы – ассоциацию. Отвечаете быстро, не думая, все, что приходит на ум. Прилягте, пожалуйста. Он лег на диван, я же – сел в кресло у его изголовья, и мы отправились в игру, столь затянувшую меня, что я смог на время позабыть обо всем. Поначалу все шло как и у всех – ничего выходящего за рамки, ничего странного. Однако потом, когда мы пошли по ассоциациям вглубь, начались странности. На отношения у него выпало «проблемы», на работу – рутина, на секс – жестокость, и… То, ради чего все и затевалось. Любовь. И ассоциация на любовь вылетела из него со вздохом, прежде, чем он успел проанализировать и остановить ее: - Дэвид. Только потом, когда он озвучил и услышал сам себя, резко сел на диване и зло уставился на меня. – Какого черта? Вы что-то сделали? Это ваши психологические штучки! Что вы сделали? - Я ничего не делал, ассоциации связанны с подсознанием. Кто такой Дэвид? - Это мой друг детства, какого черта вы еще от меня хотите? Я не пидор! Так, тут был налицо какой-то психологический защитный блок, и мне требовалось разобраться с этим, пока он не взбесился и не ушел отсюда. - Давайте я расскажу вам, как это могло быть на самом деле, - я вздохнул, поднимаясь и пересаживаясь на кресло напротив него. - Вам было семь и вы ненавидели гомосексуалов уже тогда – с ваших слов. Но на деле, я думаю, все могло быть иначе. Я полагаю, у вас действительно был друг по имени Дэвид, друг, к которому вы были очень привязаны, и в какой-то момент что-то произошло. Судя по тому, что вы упомянули своего отца и кровавую расправу – вы могли рассказать ему о ваших взаимоотношениях с этим мальчиком, и его наказали, вам запретили общаться. После этого вам неоднократно говорили о том, что такие взаимоотношения – неправильно и отвратительно, и о том, что этот мальчик приставал к вам. В итоге вас убедили в том, что вы не должны принимать ничего подобного, и уже вы сами подкрепили свою ненависть всеми остальными факторами. Он молчал, и глядел в пространство. Просто молчал и просто смотрел. В какой-то момент мне показалось, что он поднимется, подойдет и просто выбьет из меня все мои слова, однако я старался не давать страху развиваться. А он все сидел и молчал, и я видел, что разумом он там, далеко в детстве, много лет назад, так что я сидел, замерев, считал про себя. Потому что это помогало контролировать эмоции, и ждал. - Вы ошибаетесь, - сказал неожиданно он. – Все было не так. То есть… Почти не так. Отец действительно однажды застал нас. Ничего мерзкого – просто объятия. Он был зол, и хоть побои были частью его воспитания, в тот раз все было гораздо хуже. А тот ребенок… Дэвид. Просто перестал со мной общаться, - он издал нервный смешок. - Когда я думаю об этом сейчас -вспоминаю, что ему неслабо попало, и, вероятно, ему просто запретили со мной общаться. Но я не знал. Отец сказал мне тогда впервые, что все гомики – мерзкие, отвратительные жалкие твари, которые ждут от тебя только одного и с ними не может быть никакого нормального общения. Вкупе с тем, что Дэви перестал со мной общаться, я в итоге поверил в это. Так… забавно, – он оторвал взгляд от пространства и наконец перевел на меня. – Я совсем не помнил этого. И никогда не думал, что все… Так. Он опустил голову, замолчал, посидел так с минуту. - Я пойду. И вышел из кабинета, не глядя на меня. Я надеялся лишь на то, что не сломал его, так с плеча разрубив всю привычную ему картину жизни. Я поднялся и хотел было в очередной раз отправиться за кофе, однако у меня потемнело в глазах и я отчего-то отключился, рухнув на пол.