Серость

Очнулся я от нескольких ударов по щекам, ставших еще более болезненными за счет моих собственных синяков. И первым, кого я увидел, был наш главврач, с занесенной для нового удара рукой — у него явно были какие-то садистские наклонности. Тут же мне захотелось назад в обморок. — Что, блять, с тобой не так?! Я хотел было ответить, что со мной не так звон в ушах и головная боль после его ударов, однако слова застряли в горле, я захрипел и кое-как сел, пытаясь сфокусировать взгляд, но все как-то плыло, и я совершенно не понимал, что происходит — в голове стоял туман, я с трудом воспринимал его слова. Он подал мне полстакана воды, (судя по всему, еще половину он плеснул на меня, пока я был в отключке), я выпил, вроде как возвращая себе способность говорить, прислоняясь спиной к стене, наконец кое-как осознавая ситуацию. — Что произошло? — Это ты мне объясни, блять! — О, он был очень зол на меня. — Какого черта ты решил сдохнуть в рабочее время, пидор тупой? Засудить меня хочешь? Вниз, быстро, к врачам! Он резко поднялся, взял меня за локоть и так же резко поднял, так что я чуть не рухнул снова, и потащил вниз — в приёмное отделение. На мои слабые попытки собрать мысли в кучу, возразить и сообщить, что я сам себе врач, он взбесился еще больше, заорал, что я шарлатан, а не врач, в плюс ко всему купил диплом в переходе (очень обидно), раз не в состоянии не подыхать на работе. В общем, он почти пинками загнал меня в руки «настоящих-врачей-а-не-шарлатанов-как-все-психи-моего-класса», меня уложили под капельницу, и все пытались понять, что со мной. Потом, правда, кому-то из них пришло в голову спросить, как я питаюсь и что я ел сегодня. Впав в ступор на некоторое время, я попытался подумать об этом. Вспомнил, что за последнюю неделю ел один раз — когда решил не дать депрессии развития. Кажется, это было три дня назад. Им я этого, разумеется, не сказал. Мое начальство, тем не менее, почуяло ложь, обозвало меня идиотом и свалило к себе. Врачи же прочли мне лекцию о нормальном отношении к своему организму и свалили тоже. Я остался лежать, прикидывая, в какое время смогу подняться и отправиться домой. Моя палата уютом не отличалась, здесь пахло больницей, и, несмотря на ремонт, все выглядело довольно плачевно в эмоциональном плане — стены были бледно-голубые, потолок — серый, свет — неестественно яркий, бьющий по глазам, казалось, будто здание поставили лет двадцать назад и с тех пор сюда не дошел ни ремонт, ни прогресс. Я и не знал, что в этом отделении все настолько печально: теперь я понял, что у меня было еще очень здорово и весело. Что ж, хоть какой-то плюс от моего обморока — теперь я явно буду больше ценить свое отделение. Я пролежал так еще с час и вышел с концом рабочего дня. Передвигаться быстро было все еще сложно, однако на этот раз я решил попасть домой засветло, поэтому полз на пределе своих возможностей. Я успел вовремя, попал в свой безопасный дом с закатом и избежал очередного ужасного вечера.

***

Следующий день был последним перед выходным, что по-своему воодушевляло, однако именно на этот день у меня было запланировано больше всего дел. Мне нужно было разобраться наконец с мужем той дамы, которая приходила ко мне вчера, нужно было пообщаться с родителями мальчика, нужно было помочь Дрейку с докладом на тему работы его родственников, провести по больнице, и это только то, что было запланировано, однако в тот день с самого начала все пошло не по плану. Первым в мой кабинет вошел человек. Он был высокий, довольно худой и какой-то острый, у него были узкие, прямоугольные очки, кожаный черный портфель и клетчатый серый костюм. «Учитель», — сразу подумалось мне. Или архитектор. Оказалось, учитель. Это было уже интересно — обычно преподаватели приходили в рамках получения справки о прохождении полного обследования, которое полагалось делать каждый год, этот же пришел сам, и явно с чем-то небывалым. Судя по его поведению, ему было очень не по себе. — Я слышал о вас, — начал он с порога, — что у вас было пару громких конфликтов с тем, что вы отказывались лечить гомосексуальных детей. Поэтому, мне подумалось, вы могли бы помочь мне. Гей? Так просто? Вряд ли. Зачем бы пришел, если понимает, что я не лечу подобное? — Уверен, мы сможем разобраться с проблемой. Я выпрямился и переплел пальцы, готовясь по меньшей мере к интересной истории. — Еще одно: я не сомневаюсь в этом, но все же должен уточнить у вас. Можете ли вы гарантировать конфиденциальность всего, что здесь происходит? — Насколько я понимаю и судя по тому, что у меня нет вашей карты — вы пришли анонимно, так что в любом случае вам нечего опасаться. Тем не менее, я могу дать гарантию того, что все, что говорится в стенах этого кабинета, здесь и остается. — Что ж, надеюсь, я могу поверить вам. Что ж… Суть, собственно, в чем. Последние пять лет я работаю в школе, преподаватель, не важно чего, суть в том, что в последнее время… А, к черту, на самом деле так было всегда, просто я старался это игнорировать, и в последнее время все стало еще сильнее. Он замешкался с продолжением, бросил на меня быстрый взгляд, словно убеждаясь, что я все еще слушаю. Мне на секунду показалось, что он так и не соберется с мыслями и не перейдет к сути проблемы, однако он все же продолжил. — Все то время, что я работаю в школе, меня не оставляют мысли, которые могли бы показаться странными или даже опасными всем остальным. Мысли эти касаются преимущественно моих учеников. Я бы сказал… Учеников не совсем старших классов. Педофил? Давненько у меня подобного не было; день намечался выдающимся. — В основном это учащиеся, предположим, седьмых классов. Не подумайте — ничего противозаконного не было, однако мысли, видите ли… Я боюсь, могу сорваться. Я близко общаюсь со всеми учениками и никогда не позволял себе ничего, выходящего за рамки дозволенных отношений, все вокруг считают, что я отлично лажу со всеми детьми и моя профессия — мое призвание. Может, так и есть, но я не могу отделаться от навязчивых мыслей. — Вы представляете сцены сношения со своими учениками? — Да, и не только. Мне представляется много всего, всегда, в том числе на уроках, экскурсиях, недавно у нас был поход и пришлось ночевать с несколькими детьми в палатке. Это было ужасно. Я постоянно представляю что-то подобное, даже зная, что никогда не решусь на это, мне приходится постоянно контролировать ситуацию, и я совсем не уверен, что смогу так дальше. — Находились ли вы в отношениях в последнее время? Когда все это стало обостряться. — Нет. Но секс у меня регулярный, если вы об этом. С женщинами, не подумайте. — А представляете вы обычно?.. — Мальчиков. Характерная фишка для подобных людей — обычно для борьбы со своими фантазиями они пытаются все переиначить — в данном случае он себя насильно переделывал. Ну, пытался, по крайней мере. Педофилия характеризуется реальными и воображаемыми действиями сексуального характера, направленными на детей допубертатного периода. Вся суть педофилии — сексуальная фиксация на детях. Иногда она открытая, как здесь, иногда — скрытая, тогда пациента могут привлекать какие-то конкретные штрихи, которые он ассоциирует с детьми. Например, у меня была семейная пара, в которой муж долгое время принуждал жену к ролевым играм, наряжая ее в определенные наряды, и был готов к сексу только если жена станет проявлять какую-то инфантильность в общении. В том случае он сам не представлял, что происходит, а точнее — не хотел представлять. Кстати, нужно сказать о том, что педофилия диагностируется только если пациенту больше шестнадцати лет, и при этом его влечение направлено на ребенка, как минимум на пять лет моложе. То есть, если мы берем людей шестнадцати и тринадцати — это будет считаться детским сексом, а не педофилией. Как и все остальное, педофилия может быть би, гетеро, или гомосексуальной, как у моего пациента. Он пришел ко мне, судя по его словам, не ожидая шансов на излечение и предполагая, что я дам ему какие-то таблетки или изолирую от общества. Этот человек отличался просто удивительной сознательностью, однако в принципе у него был шанс немного исправить ситуацию, ведь он вполне осознавал проблему и мог контролировать ее. Тут помогла бы психотерапия, или когнитивно-поведенческая терапия, или таблетки, хотя я бы предпочел первое время обойтись без них — лекарственное лечение педофилии не изменит направленность сексуального интереса пациента, но уменьшает его сексуальное влечение в целом, так что всякие антиандрогены* я хотел было отмести сразу, однако к моему большому удивлению он сам захотел их принимать. — Давайте таблетки, — сказал он, снимая очки и устало сжимая пальцами переносицу, — Мне все равно, к чему это приведет, но будет уже очень хорошо, если прекратится то, что сейчас. Вы не представляете, какое это безумие — постоянно скрываться, не позволять себе и взгляда в сторону при других, силой заставлять себя смотреть на женщин — я не хочу больше всего этого. Я просто хочу, чтобы эти навязчивые образы ушли. О, я представлял, он даже не знал, как. Судя по всему, он был учителем литературы. Мы договорились на полугодовую терапию вместе с таблетками и посещениями меня два раза в месяц, после чего он мирно отправился назад в свою школу. Я хотел было выпить кофе и унять снова пришедшую ко мне пульсирующую головную боль, однако сразу после него пришел мой долгожданный мужчина, в котором-то и таилась причина распада многострадального брака моей пациентки, мужчина, который сломал ей жизнь и «вполне заслужил наличия у жены любовника». Однако едва он начал говорить, я заскучал по милому моему сердцу педофилу, который в отличие от них всех был честен с собой, вполне адекватен и ответственен за свое поведение. И я не утрирую — он действительно был намного приятнее этой парочки. — Что эта истеричка вам наплела? Её много чего не устраивает, хотя на деле она просто аморфная баба. — У вас есть к ней какие-то претензии? — Да она сама вся — сплошная претензия. Она считает, что можно просто сидеть у мужика на шее, ничего не делать, да еще и пилить ему мозг при этом с утра до ночи. А ее вид вы видели? И это еще было очень празднично! Ещё час, целый час подобного однобокого разговора. Я выяснил, что и у мужа есть любовница, с трудом удержавшись от того, чтобы не начать истерически смеяться уже на этом моменте, так же оказалось, что его жена «фригидная и заурядная». Даже при моем отношении к ней я бы так не сказал. Словом, он относился к ней точно так же, как и она к нему. И он был совсем не менее утомителен, чем она, так что к концу сеанса я едва ли сдерживался, чтобы не рухнуть головой в стол. Но я выдержал, хоть и находился совсем уж на грани нервного срыва, я выдержал. Далее ко мне пришла молодая женщина. Среднего роста, очень бледная и худая, с каштановыми вьющимися волосами, она с порога отличалась от всех остальных моих пациентов. Все они обычно входили неуверенно, или — слишком уверенно, когда хотели перебороть свои страхи, или — с опаской, она же — просто вошла, легко и без каких-либо эмоций. Не успел я удивиться этому — она сама объяснила причину: она не была пациенткой. — Здравствуйте. Вы лечите моего мужа, и мне нужно с вами поговорить. Тут даже я озадачился, пытаясь припомнить, у кого может быть такая жена. — Адалар Хартман. Мне давно хотелось с вами пообщаться, но прийти удалось лишь сегодня. Меня зовут Шарлотта. Она протянула руку, я же кое-как заставил себя пожать ее без признаков шока. Адалар… Тот Адалар, который маньяк-садист-психопат-латентный гей? С чего бы такой девушке быть замужем за ним? — Вижу, вы удивлены, — она села в кресло, весело меня разглядывая, закидывая ногу на ногу. — Поверьте, я удивляюсь каждый раз, когда он приходит от вас. Особенно я удивляюсь тому, каким он пришел вчера. — Не опишете подробнее? — Как не описать-то. Конечно опишу. Он почти не говорит. Весь прошлый вечер и сегодняшний день, хотя обычно его не заткнешь с его язвительными комментариями. Я все понимаю, у вас терапия и все такое, но не подскажете ли, что с ним и как долго он будет таким? Не подумайте, что я лезу или сомневаюсь в ваших методах, просто… Волнуюсь за него немного. И она с ним живет? Все это не укладывалось в голове. Я видел перед собой привлекательную, интересную, умную и сильную девушку, которую мой пациент лаконично описал как «Неплохо выглядит, умеет сносно готовить, слишком упряма», на которую он, по его словам, неоднократно поднимал руку, и которая, кстати говоря, была уже его раза в три и на полметра ниже. Что за жизнь-то такая? — У вашего мужа довольно… Сложный случай, поэтому понадобится время, чтобы разобраться. — Он гей, да? Латентный? Вот такого я точно никак не ожидал. — Как же вы… — Как узнала? — Она пожала плечами. — Ну, я много чего замечала все то время, что мы были в браке. Потом читала много чего. Понимаете, даже секс с ним, он… В общем, там можно понять, поверьте. — Расскажите о ваших взаимоотношениях с мужем, — попросил я, снова оглядывая ее, подмечая синяки на руках под длинными рукавами. Ее же, кажется, подобные вещи волновали мало, она выглядела веселой, но я не готов был поверить, что веселье это не наигранное. — Что-то конкретное хотите узнать? — Нет, все, что посчитаете нужным рассказать. — Мы знакомы с детства, я думаю… Может с десяти лет? Примерно так. Мне кажется, Адалар уже в то время таким был. В смысле — нервным и закрытым, но все было не настолько запущено. Он тогда еще бывал другим, чего не скажешь про нынешнее время. Сейчас он… Совсем изменился. Я думаю, это из-за работы. Он стал куда более замкнутым последние пару лет, и куда более нервным. Это заметно всем, так что объективно. Понимаю, вы не можете говорить, что там и как продвигается, но скажите хотя бы, поправится ли он. — Пока нельзя сказать точно. Но я постараюсь все исправить. Мы поговорили еще немного, и она отправилась домой, у меня же настало время обеда, в которое так пунктуально вписался Дрейк со своими вопросами для доклада. Часы едва ли пробили два, я поднялся, снимая халат, он уже материализовался у меня в дверях. Развеселый, с тетрадью, карандашом за ухом, диктофоном и огромным желанием сфотографировать каждый уголок больницы, вместе с каждым пациентом. Мое отделение занимало пятый этаж клиники, Тео жил выше, начальство же — совсем высоко, поэтому я даже не подумал о том, что его стоит опасаться. Как всегда зря, поскольку когда же начальству спуститься ко мне, кроме как в тот час, когда я выгуливаю по отделению младшего брата? Мне сразу подумалось, что он шел ко мне — судя по довольной ухмылочке с очередным идиотским планом о том, как убить мое свободное время. И верно — он сообщил мне о том, что со следующей недели ко мне ходит важный человек и я обязан, обязан скакать перед ним на задних лапках, чтобы он, ни дай бог, не прогневался на меня и на больницу в целом. И вот этим я должен заниматься в ущерб моим пациентам. Отличная у меня работа. Дрейк подметил мой немного пришибленный вид, однако в итоге у меня получилось абстрагироваться от всего и провести для него нормальную экскурсию. Мы уложились в обеденное время, он исписал одну маленькую тетрадочку своими примечаниями, наделал больше фото, чем я делал за всю жизнь и остался вполне доволен происходящим, мой обед подошел к концу, и он убежал готовить доклад, я же вернулся к себе, проведя остаток дня в относительном спокойствии и анализируя произошедшее. Мне нужно было разработать план терапии для учителя и придумать что-то для этой замечательной парочки, так что этим я занимался до окончания рабочего дня, в перерывах между пациентами. Что касается родителей суицидального мальчика, то они не пришли.

***

Воскресенье порадовало отсутствием дождей и ливней. Несмотря на то, что я обожал пасмурные деньки и по большей части не имел ничего против, подобная погода здорово подкармливала мою депрессию, поэтому рациональная моя часть радовалась хоть недолгому отсутствию холода и слякоти. Главным делом моего выходного было навестить Артура и посмотреть наконец, что с ним происходит и как он. Это было не сложно, у меня зрел план уже неделю как, и я незамедлительно приступил к его выполнению. Итак, я пришел к бывшему дому Тео, в котором теперь прочно обосновалась его жена, и которой он, по доброте душевной (или тупости) ей уступил. Его дом как ни что иное отражало всю суть его личности: он был небольшим, но очень светлым, находился в некотором отдалении от остальных домов частного сектора, но все равно привлекал. Здесь был миниатюрный забор, виноградная арка и цветочные кусты, все прямо как в фильмах, где нужно показать что-то идеализированное, не хватало только бегающей по двору собаки, смеющихся детей и супругов, сидящих на веранде. Я был здесь лишь раз, когда они еще были женаты. Наудачу его супруга мало интересовалась тем, что происходит в жизни мужа, а потому вряд ли запомнила меня. Этим я и собирался воспользоваться. Калитка была открыта, поэтому я позвонил уже в дверь, быстро тыкая в глазок удостоверением, любезно одолженным мне одним из бывших клиентов. Тут я сыграл еще и на том, что такие дамы как она никогда не читают, что написано на карточках, и обычно спрашивают. В принципе, так и вышло, однако с некоторой оговоркой: дверь мне открыл мужчина. Нужно сказать, что я немного растерялся от подобного, ведь настраивался я именно на разговор с женщиной, однако в итоге все же смог сделать все, как нужно. — Чем обязаны? — Я представляю органы опеки и попечительства, — отчеканил я. — Нам поступила информация о том, что мисс Смит не уделяет должного внимания ребенку, его успеваемость упала, он не концентрирует внимание и не идет на контакт со сверстниками. Это началось после развода его матери, и она до сих пор не предприняла никаких попыток что-то сделать с этим. Поэтому меня направили к ребенку, как специалиста по работе с детьми и детским психологическим заболеваниям. В случае отказа сотрудничества мы поднимем вопрос о лишении матери родительских прав и передачи ребенка отцу. Я продумал весь разговор еще до прихода сюда, решил сходу обескуражить таким потоком информации и не дать сориентироваться, и в принципе у меня это получилось. Мужчина шагнул назад, пропуская меня внутрь, с полминуты позалипал и недовольно оглядел меня, словно решая, не выгнать ли вон прямо сейчас. Сам он был выше меня, довольно неплох, но в общем — вполне обычный, я же решил выглядеть более солидно для такого случая, поэтому пришел в костюме, еще сильнее чем обычно загримировав свое лицо, и стараясь держаться более чем холодно. Кажется, в итоге этим я и выиграл. — Я позову Анжелу. Разбирайтесь с ней. Он развернулся и направился было вглубь дома, однако тут я слишком вошел в роль, окликая его. — А вы, собственно, кем приходитесь ребенку? Я знал, что Тео развелся из-за измены жены. Ее любовника он описывал как наглого, высокомерного и совершенно пофигистичного, при этом он все же невероятно следил за своей физической подготовкой. Что ж, мужчина передо мной подходил очень точно под его описания. Он остановился, развернулся, глянул на меня. — Никем. — Что же, и усыновлять не намерены? — Нет. Я позову Анжелу. Ну ясно все. Сдается мне, тут с Тео просто тянут деньги, а он еще и даёт всегда не только алименты. Нужно было что-то решать с этим, у меня в голове вспыхивали новые идеи и варианты развития событий, я даже позволил себе думать, что вполне в состоянии помочь ему с сыном. Его жена вышла через минуту. С этой дамой я был знаком заочно, через Тео еще до их развода. Нужно сказать, что, несмотря на то, что разошлись они из-за ее измены, я не мог ее винить — находиться в браке с человеком, который боится, скрывает и ненавидит сам себя — тяжелая, сложная участь, и никак нельзя сказать, что она виновата в том, что произошло. Да она в принципе была не виновата — ее вырастили в условиях с постоянной оглядкой на норму, на то, что все должно быть как у людей и нормально, что в двадцать пять давно пора замуж, а чуть после пора и ребенка. В этом они были так похожи с Тео, который постоянно боролся с собой и своими наклонностями, и пытался переделать себя настолько, что решил жениться, завести нормальную семью и попытаться забыть себя. Как итог — ужасающие десять лет брака для них обоих, брака, который сделал их ребенка невротиком уже в четыре, брака, в котором люди не любят друг друга, а пытаются принуждать любить, потому что так правильно и так нужно. Но я отвлекся. Я пересказал ей все то, что минуту назад говорил мужчине, она, хоть и была явно недовольна — все же согласилась дать мне поговорить с ребенком. Органы опеки — то, что сеет панику в сердцах всех родителей, и мне крупно повезло, что это работало и с ней. Артур наглядно представлял собой сам невроз, и не нужно было быть семи пядей во лбу, чтобы понять, почему так вышло. Есть люди, которые могут растить детей, и растят, однако есть и те, кто не может и все равно делает это. Именно к таким людям я причислял Анжелу, и — увы — Тео тоже, ведь с его внутренними противоречиями ему было просто напросто сложно жить, не то, что кого-то воспитывать. Тео всегда отличался мягкостью, в отличие от своей жены, и это тоже сыграло свою роль — ребенок всю жизнь находился между двух огней, и с одной стороны у него была вечно раздраженная, цепляющаяся к мелочам мать, с другой — прощающий все и потакающий во всем отец, и ни о какой середине и речи не шло. У Артура была небольшая комнатка наверху, оформленная в светло-голубых тонах, с кроватью-машинкой, с кучей разных типично «мальчишечьих» штучек, без какого-то ни было намека на универсальность. Одежда — голубого, синего и темных цветов, может, еще зеленого, но никогда желтого, и боже упаси, ничего, что напоминало бы розовый. Множество игрушек, но все — машинки-роботы-пистолеты. Я не помнил такого заскока на подобные вещи у Тео, и точно знал, что раньше Артур мог играть, во что хотел, и носить, что хотел. Судя по всему, все так изменилось с их разводом, после того, как его жена узнала, что он гей. Мне почему-то вспомнился мой пациент из военного училища, я подумал о том, что и его, должно быть, так же пытались вырастить «настоящим мужчиной». И Анжела вполне могла бы через двенадцать лет отправить ребенка туда же, лишь бы он не пошел в отца. Ужасная перспектива. Когда я вошел, он сидел на полу, собирая пазл. Поднял голову, поглядел на меня и снова вернулся к своему занятию. Абсолютно молча. Мне говорили, что он замкнулся в себе, но тут все было куда хуже, чем я представлял. — Здравствуй, — я сел на пол напротив, не особо близко, но и не очень далеко, как обычно сажусь на сеансах, — Меня зовут Арин. Я друг твоего папы. Он поднял на меня взгляд, поглядел несколько секунд и так же, молча, опустил. Что ж, было бы хуже, если бы он вообще не среагировал — так он хотя бы давал понять, что Тео все еще является волнующей его темой. Было понятно, в каком направлении держать разговор. — Можно помочь тебе? Я кивнул на его пазл, на что он снова молча пожал плечами, все же позволяя сесть рядом, даже пододвигая ко мне горку деталек, составляющих рамку, однако все еще не глядя на меня. Так мы начали собирать пазл с изображенным на картинке очередным роботом. Некоторое время мы сидели молча: в ситуациях с молчащими детьми на приеме я всегда избирал какую-то подобную тактику и ждал, что в итоге они заговорят сами. Все, что тут нужно было — не нарушать личное пространство, не докучать и не лезть насильно. Как-то у меня был ребенок тринадцати лет, которого привели за драки в школе, он просто приходил и молчал на сеансах, однако я разрешил ему читать книги, так что наши сеансы состояли из того, что он приходил, брал что-то у меня, читал и уходил. Очень нехитрый способ, помогающий в итоге преодолеть враждебность и наладить какой-никакой контакт. Ребенок тот в конце концов увлекся моей сферой деятельности, мы нашли корень его проблем в школе просто потому, что его заинтересовала социальная психология, так что в тот раз все закончилось довольно удачно. Примерно то же самое я проделывал и сейчас: разделял с Артуром его занятие, что сближало и немного отпускало напряжение. В конечном итоге это, конечно, принесло свой результат. — Почему папа сам не пришел? Я поднял голову: он смотрел прямо на меня, своими большими, зелеными и очень серьезными глазами, смотрел и молчал, замерев, и тут было ясно, что если я сейчас отвечу не так, все придется переделывать и начинать заново. — Видишь ли, — начал я осторожно, подавляя вздох и пытаясь построить ответ так, чтобы и дать ему надежду и не настроить против матери, — пока у него не выходит. Но скоро он придет и сам тебе все расскажет. — Мама говорит, он больше любит других мужчин, чем меня. Шлюха. Тупая, лживая шлюха. — Твой папа любит тебя больше всего на свете, — заверил я его. — И он скоро придет, вот увидишь. — Мама говорит, мне нельзя с ним общаться. Она сказала, что посадит его за растление, если он придет. Артуру было четыре… Ладно, почти пять лет. От таких заявлений от ребенка такого возраста ко мне вернулся нервный тик. — Ты знаешь, что такое растление? — уточнил я, будучи готовым уже ко всему. Однако он отрицательно качнул головой и у меня отлегло от сердца. Мы пообщались еще немного и я отправился восвояси, пообещав Артуру, что он скоро увидится с отцом, а его жене — что непременно приду снова. Я покинул их уютный дом, снова оказался на холодной и серой улице, на этот раз еще и с проливным дождем (недолго мне пришлось радоваться его отсутствию), и отправился домой. Интереснее всего было то, что домой я шел ненадолго, только переодеться, и с наступлением вечера (да-да, с наступлением вечера), я покинул свою уютную, теплую и светлую квартиру. У этого, разумеется, были веские причины: я более не мог выносить постоянного, давящего осознания собственного страха перед чем-то, мне было тяжело жить думать, что скоро вечер и темнота, но губительнее всего для меня на протяжении всей моей жизни было одиночество. Раньше я работал, забивал работой все время и ходил развлекаться в свой выходной, теперь я лишился развлечений, и это здорово мешало жить. Так что в какой-то момент, я психанул и решил просто назло себе отправиться в место, которое уже здорово повредило мне голову. Здесь все было как всегда, ничего не менялось и все шло своим чередом. Бесконечная музыка, много выпивки, много мужчин, мерцающий свет. Я был здесь столько раз в своем прошлом, но теперь это место казалось таким… Далеким. Я больше не чувствовал, что вообще могу находиться здесь, мне казалось, что буквально все в курсе того, что произошло. Умом я понимал, что это бред и идиотизм, но пересилить это не представлялось возможным. То насилие, которое я совершал над собой сейчас, чтобы просто прийти сюда, казалось мне диким и отвратительным, но… Нужным. Потому что нельзя было более в этом вариться, нужно было вернуться, нужно было хотя бы попробовать, однако я просто переоценил себя в итоге. Или свою удачу. Потому что буквально сразу, только подойдя к барной стойке, я встретил его. Нет, не моего пациента, за что я был очень благодарен судьбе впоследствии, ведь такого поворота мое слабое сердце не выдержало бы точно. Я встретил мужчину, с которым выходил тогда. Как же его… Генрих? Марк? Не важно. Он сидел буквально напротив, и он узнал меня. Молча поднялся, мрачно оглядел меня и скрылся в толпе. На меня же накатила волна паники: он снова заставил меня столкнуться с тем, чего я всеми силами пытался избегать. Я не помню, как рванулся через толпу к выходу, не помню, как вообще выбрался из этого места, у меня все плыло перед глазами, я едва ли не силой заставлял себя быть в сознании и не отключаться, потому что я знал: если я вырублюсь здесь — никто не поможет. Никто. Никогда. Не поможет. Если я встречу его снова — они все разбегутся, потому что людям плевать на других людей. Не только таким пидорам как я — всем в принципе. Сколько раз каждый день мы проходим мимо бездомных или пьяных людей, тех, кого считаем обдолбанными, не задумываясь о том, что на деле у них может быть передоз или сердечный приступ? Мы можем даже не замечать их, потому что нам просто плевать. Потому что всем просто плевать. Поэтому я не потерял сознания. На улице меня вырвало, я схватился за стену, чуть не потеряв равновесие и не рухнув там, (что было бы совсем уж печально), однако тут мне на плечо опустилась чья-то рука, удерживая. — Арин. Не сообразив из-за психоза, что знакомых здесь у меня нет, я шарахнулся от руки, все же теряя равновесие, однако меня снова удержали, подняли и встряхнули. — Арин! Передо мной стоял Тео. Что он здесь делал? Откуда взялся? Несколько секунд я тупо и молча смотрел на него, пытаясь как-то осмыслить сложившуюся ситуацию. Он отвел меня в сторону, дал бутылку воды. Мне стало немного лучше, я смог даже более-менее адекватно воспринять ситуацию. Я отошел, повалился на ближайшую скамейку, Тео, не говоря ни слова, сел рядом и закурил. Мне все еще было не по себе: в ушах шумело, в глазах плыло, поэтому я просто привалился к нему, закрыл глаза и отключился. Пришел в себя уже у него, на следующее, уже рабочее утро. Тео жил на третьем этаже дома номер шесть на центральной улице, что находилась совсем недалеко от клуба. У него была совсем небольшая квартирка в комнату, гостевую и кухню, и все здесь напоминало по атмосфере тот дом, в котором я был несколько дней назад — у него был балкон, заросший виноградом или чем-то подобным, много растений, все было небольшим, мягким и очень уютным, в то же время здесь царил идеальный порядок, в отличие от моего дома с его вечными стопками книг и бумаг. И их действительно было много — Дрейк споткнулся о такую стопку как-то, упал и неслабо ушибся, повалив вместе с собой едва ли не треть комнаты, запустив цепную реакцию стопкой книг. Мы избегали говорить о том, что произошло вечером накануне, поэтому все утро в его доме царило какое-то неловкое молчание — он поделился со мной свежей рубашкой, мы попили кофе, в молчании дошли до больницы и разошлись по своим этажам. Все это не стоило бы никакого упоминания, если бы не то, что произошло после. Мне казалось, тот мой ночлег у него после клуба и произошедшее далее были тесно связаны, потому что вряд ли бы все вышло так, как оно вышло в итоге без той встречи. Я ясно чувствовал, что тот вечер изменил наши отношения. Возможно, это только мое мнение и самоубеждение, но… А, к черту. Я переспал с Тео. И это было самой большой моей ошибкой за последнее время. Потому что когда я ошибся и пошел снимать мужиков той ночью — пострадал только я, а тут все было куда хуже — я дал ему надежду, которую не мог оправдать. Как же так вышло? Что же к этому привело? Я и сам не понимал, как так вышло. В дальнейшем я много раз пытался разобраться, однако никакой причины, кроме своего эгоизма, я не находил. Мне нужен был секс, мне нужно было перебороть свой страх перед этим и мужчинами, потому что жить так дальше я не хотел. Проще говоря, мне было просто неудобно, потому что, как я уже говорил, вся моя жизнь строилась по простой схеме: работа, много работы, и небольшой отдых в приятной компании после и на выходных, и я не хотел более быть лишенным этого отдыха, но поскольку от всех остальных мужчин я шарахался, мне нужен был тот, кому я смогу довериться хоть на ночь. Мне нужен был тот, кто вернет меня. И я использовал Тео. В тот вечер понедельника он снова провожал меня, однако на этот раз не ко мне — к себе домой. Мы договаривались на то, чтобы просто выпить у него, и разойтись на следующее утро, и клянусь, в то время у меня не было никаких задних мыслей, я не думал абсолютно ни о чем подобном и уж точно подобного не ожидал. Не ожидал даже, когда он прижимал меня к стене своей квартиры, не ожидал, целуя его, не ожидал в его объятиях уже на кровати — все как-то проходило мимо, и я не особо осознавал, что к чему идет. И мы переспали. Я смог преодолеть себя, смог перестать дергаться всякий раз, когда кто-то прикасался, у нас все получилось почти без подобных заскоков, (на самом деле я не слабо сорвался, начиная впадать в панику в процессе, но нужно отдать ему должное — он не дал мне отступить), но все равно все было… Не очень хорошо. Тео относился ко мне так, словно я был хрустальным, и это невероятно бесило. Всю ночь он сдерживался, был нежен и, видимо, поставил себе цель не причинять мне боли, и все бы было идеально, однако тут уж начиналось нечто совсем невразумительное: я хотел боли. Я хотел боли, я хотел жестокости, хотел ударов, хотел, чтобы он использовал меня, потому что тогда понимал как никогда точно: я всего этого заслуживаю. Это был совершенно новый для меня мазохизм, я точно знал, что такого не было никогда раньше — мне нравилась властность, но боль — никогда, и если смотреть с рациональной точки зрения, это указывало только на то, что я ничем не отличаюсь от остальных жертв изнасилований, которым характерна ненависть к себе и своему телу, но это только рациональная точка зрения, у меня же была своя. Краем сознания я понимал, что просто использую человека, манипулирую им, прекрасно зная о его любви ко мне, и ничего к нему не чувствуя, просто удовлетворяя свои желания. И то, что я использую такого человека, как он, было вдвойне отвратительно. Я ненавидел себя за это, за слабость, за то, что не в состоянии переделать свою голову, за постоянные срывы, за то, что позволяю своему совершенно мудацкому начальству так говорить с собой, за беспомощность и тупость, за то, что вообще существую, я ненавидел себя. Я ненавидел себя. И мне нужна была боль.

***

Я не знал, понимает ли сам Тео, что вообще произошло, и по нему нельзя было этого понять: утром он вел себя, как обычно, хотя я все еще лежал в его кровати и не высовывался из-под одеяла. — Как ты себя чувствуешь? «Паршиво» — отличное слово, идеально подходящее к моему моральному состоянию сейчас, хотя я и предполагал, что он спрашивает не совсем об этом. — Неплохо. Ответ вышел намного более резким, чем я планировал, я замолчал, пытаясь найти в голове что-то, что реабилитирует его, однако ничего не шло на ум, а он все сидел напротив и внимательно глядел на меня. — Что не так? — Все, — он дал мне отличную возможность высказаться, и я обязан был воспользоваться ею. — Неужели ты не чувствуешь, что все это как-то… Нереалистично? Фальшиво, что ли? Я не понимаю, как так вышло, но точно знаю, что это было ошибкой. Если раньше у нас были нормальные отношения, то эта ночь их всем испортит. Я не понимаю, что дальше. Все будет, как прежде? Это ведь бред, ты, наверное, понимаешь… Как прежде отношений больше не будет, если допустить хоть какую-то возможность построения отношений, от них тоже никому лучше не станет. Ты прекрасно знал с самого начала, потому что я говорил это тебе, что никогда не стану строить отношения. Так ради чего? Разве ты сам считаешь все это нормальным? И неужели ты не понимаешь, что это будет травмирующе в первую очередь для тебя самого? — Ради секса, Арин. Это ведь в порядке вещей для тебя, мы оба это знаем, так что прекрати глубоко копать, ты сам себя накручиваешь. И я не психолог, конечно, но наверное то, что ты сразу обозвал все фальшью выдает твое собственное ко всему отношение. Но скажу еще раз: прекрати глубоко копать. Ты отказал мне несколько раз, я тебя понял. Поверь, я на тебя давно не претендую. В порядке вещей для меня. И правда. Для меня же абсолютная норма — дать кому-то после подобного случая в своей жизни, кому угодно, хоть первому встречному. Верно, Тео? Или что там в твоей голове происходит? Я нервно улыбнулся, меня вдруг начало потрясывать. Он поднялся и отошел к окну, скрестив руки на груди. Снаружи снова были дожди, я просто сидел на его кровати и глядел на него, он стоял ко мне спиной и молчал, мы слушали удары капель по стеклу. Я почувствовал необходимость уйти — он весь словно оброс невидимыми шипами, создающими защитное пространство, весь его вид словно говорил без слов «не подходи», «не трогай», и я точно знал, что это не просто мое воображение — сам постоянно находился в похожем состоянии, но его таким не видел никогда. Так я в очередной раз причинил ему боль. На первое же утро после нашей первой ночи. Идя на работу под проливным дождем за три часа до ее начала, я думал о том, что это, наверное, лучше всего остального убедит его в том, что ему не стоит связываться со мной. Больше всего мне хотелось, чтобы он понял, ушел и более никогда не вспоминал обо мне, потому что — будем честны — он был слишком хорош для меня во всех сферах, я не заслуживал ни подобного общения, ни — уж тем более — подобных отношений, все, на что я мог рассчитывать — одиночество и смерть лет через пятнадцать от передозировки успокоительным. Уже в кабинете я почувствовал, что меня снова накрывает — перед глазами все поплыло, я опустился на диван, закрываясь собственным плащом, позволяя сознанию медленно плыть и отключаться. К черту все — я хотел в этот обморок. Куда угодно, лишь бы не здесь.