Серость

— Как часто вы поднимали руку на жену? За окном — небо, затянутое серыми тучами, стучащий по стеклу дождь. В кабинете прохладно и уныло, с того дня во мне поселилось ощущение того, что здесь всегда было так, просто раньше я старался не замечать подобного. — Часто. Пару раз в неделю, или около того. Мы часто не сходились во взглядах, я был уверен, что это все ее вина и проблемы. Адалар сидит напротив, весь напряженный и вытянувшийся, в сером костюме, которого я не видел прежде, и сливается с окружающей действительностью. Я сижу за столом, под халатом — черный шерстяной свитер, но меня все равно немного трясет. Скорее — от него, чем от холода. Он пришел впервые за две недели отсутствия, я в теории должен был бы психовать больше, но у меня, признаться, не осталось сил. — Вы не должны зацикливаться на этом и винить себя. То, что вы здесь, и пришли сами — уже показывает готовность менять ситуацию и все исправлять, это заслуживает уважения. Есть ли что-то, что вы хотели бы обсудить сегодня? Тео больше не заходил. Я перестал встречать его по дороге на работу и в лифте, не видел во время совпадающих обычно обеденных перерывов. Я мог бы попробовать подняться к нему, поговорить и обсудить произошедшее, однако мне не хотелось снова начинать все это. Я оставался у себя, ожидая, одновременно опасаясь его прихода. — Своего сына. У нас с ним не очень хорошие отношения в принципе, но в последнее время все только ухудшается. Я хочу, чтобы он тоже походил к вам. — Опишите ситуацию в целом и то, что происходит в последнее время. — Он неуправляемый, если к нему не применять силу. Ему сейчас семь, и нормально общается он только с моей женой, и то — потому что она во всем ему потакает и исполняет все его прихоти. Наверное, это тоже моя вина — когда он родился, я взял больше работы, и мы почти не общались все то время, что он рос, так что я никак не влиял на его воспитание. Я не знаю, как это можно решить, — продолжает он. — Он избалован и совсем не понимает, что его хотелки не будут падать с неба. Шарлота так не считает, для нее все наоборот и ребенку можно все разрешать, и я больше совсем не уверен, что прав даже в этом. Я больше вообще ни в чем не уверен. Дождь стучит с новой силой, ветер бьет так, что дрожат стёкла. В моей голове — тупая боль и пустота, я стараюсь концентрироваться на том, что он скажет, не глядя на него — только делая вид, что смотрю. Он все такой же давящий и пугающий, но это немного притупляется, я привыкаю ко всему — даже к постоянной панике перед ним. — Это нормально — быть неуверенным в чем-то. И совершенно нормально изменять свои взгляды время от времени. Возможно, развитие личности и заключается в том, чтобы уметь воспринять чужую точку зрения, обдумать ее и прийти к чему-то новому. Вы можете привести своего сына, однако прежде я хотел бы послушать о нем от вас и поработать с вашей женой. Мы обсуждаем снова и снова его семью, жену, сына, отца и братьев, я все еще могу говорить вполне профессионально, но мне тяжело на душе. Осенью, не только в этой ситуации — каждой осенью меня не оставляет предчувствие чего-то нехорошего, все давяще-серое и мрачное, я хожу еще более не в себе, чем обычно, чувствую себя донельзя опустошенным и убитым. Я знаю, что так не только у меня — осенью увеличивается поток клиентов. Осенняя депрессия — не миф, это распространеннейшее проявление сезонной депрессии, связанное со многими факторами, такими, например, как уменьшение продолжительности светового дня и нехваткой сератонина¹. Причин много — физиологические и психологические — самые разные, но суть одна и все в итоге здесь, у меня, хотя я сам испытываю это каждый год. Я в таких случаях принимаю что-то из разряда серотонинергических антидепрессантов² или провожу время с Дрейком по мере возможности — лучший антидепрессант для меня. Его рассказ о семье идет и идет, темы и истории сменяют одна другую, я узнаю, что у него еще три брата, с ними у него не очень хорошие отношения, узнаю, что он всегда работал на одобрение отца, однако у него мало что вышло в детстве, а потом появился самый младший его брат, которого любили все, и на Адалара буквально забили, что часто бывает в многодетных семьях именно по отношению к старшим детям. Если подумать об этом — считается, что у многодетных семей вообще масса проблем в социальном, психологическом, и, чаще всего, материальных планах. Дети из многодетных семей обычно более замкнуты, чем дети из обычных — у них совершенно свой, семейный круг общения, из-за чего могут возникнуть проблемы с социализацией. Опять же, с нашей жизнью у таких семей почти всегда проблемы с деньгами, хотя в этом случае такого, возможно, и не было. Но четыре ребенка! Я и представить не мог, как вообще можно вырастить такое количество людей — моей зарплаты (а она выше средней) мне хватало на меня, Дрейка, оплату квартиры и немного накопить, но чтобы содержать еще хотя бы одного человека пришлось бы отказаться от каких-либо развлечений/покупок нам обоим, и то не факт, что хватило бы. Но я снова ушел куда-то от темы. Я слушаю, но в какой-то момент все прерывается, он с минуту молча глядит на меня. — Я должен извиниться. Я залипаю секунд десять, пытаясь привязать эту фразу к чему-то вышесказанному, думаю, что упустил, и понять не могу. — Простите?.. — Извиниться за тот случай. При нашей первой встрече. Мои попытки понять, что происходит не приводят ни к чему, я не понимаю, поднимаю на него глаза, скрещиваю руки на груди, впиваюсь пальцами в ребра. — Я не знаю, что на меня нашло, — продолжает он, — просто не понимаю. Я много думал об этом после, и все равно это даже в голове не укладывается. Я был пьян, но это ведь не имеет значения в такой ситуации. Поверьте, такого никогда раньше не было, у меня и мыслей не возникало. Вы наверняка уже нашли какое-то объяснение, не могли бы вы сказать, что это может быть? Я подавляю вздох, собираясь с мыслями. Говорить об этом тяжело, но забить — нечестно по отношению к человеку, который действительно хочет измениться. — У меня есть несколько предположений. Самое простое объясняет все тем, что вы просто подсознательно подавляли подобные свои желания, из-за этого в какой-то момент они просто вырвались и получили такую форму. Но пообщавшись с вами, я подумал о другом. Изнасилование почти всегда — склонность к садизму, а у вас проблема еще и в том, что вы хотели причинить мне боль. Скорее всего что-то в моей внешности вы проассоциировали с внешностью ребенка из вашего детства, на котором замкнулись и который причинил вам боль. Неудивительно, если вы хотели сделать ему больно в ответ. Думаю, когда мы встретились тогда, вы просто спроецировали его на меня. Мы обсудили это еще немного и распрощались, условившись на сеанс через несколько дней. Этот сеанс стал для меня самым запоминающимся и самым не травмирующим из всех. В тот день мне ненадолго показалось, что я в состоянии разобраться с этим — я видел прогресс, знал, в каком направлении работать и что делать дальше, у меня больше не возникало мыслей о том, что где-то может быть подвох. С его уходом пришло время моего обеда; за две прошедшие недели я смог кое-как выровнять режим и начал есть больше, чем обычно, пусть и принудительно — в принципе, я начал питаться по своему старому расписанию (т.е, когда придется), и следующим шагом было все улучшить. Столовая находилась на три этажа ниже, но я все равно дождался лифта — так было меньше шансов встретиться с Тео. Спускаясь пешком я с досадой думал о том, что заставляет меня бегать от него сейчас. В конце концов мы оба взрослые люди. Более или менее, и могли бы уже давно обсудить произошедшее без всего вот этого. Обед прошел спокойно и безболезненно, я уж было решил, что без приключений вернусь к себе, однако не тут-то было. Едва я хотел допить свой кофе и отправиться в кабинет — он появился в столовой. Я мысленно пошутил про свою удачу, порадовался, что здесь много народа и я в принципе сижу в незаметном углу, и понял, что пошутил преждевременно. Потому как нарисовался Тео не один, а в сопровождении нашего глубокоуважаемого, единственного и неповторимого начальства. Вот это точно было для меня сюрпризом — мне всегда казалось, что эта элита обедает явно не здесь. Они вошли вместе, вместе взяли еду, вместе сели за стол. Мне стоило бы расстроиться или что-то подобное, однако сейчас ситуация вызывала лишь улыбку: мне больше не нужно было думать об этом, я знал, что он не придет ко мне и в очередной раз убедился в том, что не могу ни в какие отношения. С другой стороны — ну пришли люди вместе, ну обедают — что такого? Казалось бы, вполне невинная, адекватная ситуация. Так, в принципе, и было бы, только если бы в ней не было бы такого элемента, как наш главврач. Я около двух лет наблюдал, как он изменяет своей супруге с разными мужиками, и прекрасно знал, как он их ищет. Он часто пользовался служебным положением для того, чтобы кого-то «завалить», как это было со мной — меня он терроризировал уже с год. А Тео, очевидно, действовал вполне добровольно и знал, что делает. Хотя к черту все это — ничего он не знал. Нужно ли мне было предупредить его о том, что это очень деструктивные взаимоотношения, и он явно будет ходить на мои сеансы после них? Возможно, но это было бы еще более неправильно, чем молчать — во-первых, это было не мое дело, во-вторых, тут, возможно, работала моя привычка предполагать. Что мог предложить ему я? Себя? Боже упаси, тут любой вариант был бы лучше. Да я бы и не стал. Наверное, суть здесь в том, что мне не хотелось терять человека, которому я нравился из-за природного эгоизма и собственничества. Так или иначе, мешать ему нельзя было, я принял правильное решение оставить его в покое, поднялся и более-менее незаметно вышел через второй выход. Тео решил целых две моих проблемы. Свое присутствие в моей жизни и доёбы этого мудака. Всё нормально, это мне никак не повредит, тем более, я не привязывался к нему. Всё нормально, но почему снова так давит?

***

Мужчина. Тридцать лет. Короткий разговор, небольшой опрос — он приходит раз в полгода, убедиться в собственной «нормальности». Все ненормально в пределах нормы. Девушка. Двадцать три. Депрессия. Долгий разговор. Ее состояние не менялось на протяжении последнего года, к осени все стало хуже. Началось из-за мужчины. Еще девушка. Моя давняя пациентка. В очередной раз с попыткой достать антидепрессанты. Не знаю уж, подсела она на них сама, или просто толкает кому-то, но это уже третья ее попытка после окончания курса лечения. В третий раз разжевываю ей, что не дам ей больше ни таблетки, и если ее или ее знакомых что-то беспокоит — пусть приходят, мы все обсудим. О, женщина из нашей клиники. Кажется, из терапии. Пришла пообщаться на тему семьи и ее мужа, а заодно и узнать, занимаюсь ли я лечением алкоголизма. Что ж, я занимался, она спросила, не может ли привести мужа, пока у меня «нет клиентов». Стоило согласиться, оказалось, что ее муж как раз сейчас здесь, рядом, прямо за дверью. Он зашел, она вышла. Мужчина, сорок три года. Типичной внешности — мы таких часто видим на улице. Достаточно… Объемный, не особо следит за своим видом, типичный представитель рабочего класса, Электрик. Националист. Алкоголик. Сел напротив, наповал сразив меня перегаром. До чего же я люблю алкоголиков. — Может договоримся, друг? Он наклоняется ко мне, я держу себя прямо, пытаясь не оскорбить его отшатыванием. — Может и договоримся. Сперва стоит поговорить. Мне так или иначе нужно будет что-то сообщить вашей жене, стоит хоть сделать вид, что мы пытались. — И о чем говорить? — О том, когда это началось. Это первое, что мне нужно узнать. И все идет очень плавно и спокойно. С ним легко, им легко манипулировать, когда он думает, что я понимаю, нам с ним по пути, и я не стану его трогать. Увы — печальная правда в том, что я должен был вытащить его из замечательного состояния полной расслабухи и привести в печальную, трезвую действительность. Разумеется, я не стал бы, да и не смог бы сделать это насильно, и сейчас моей главной задачей было понять, насколько он сам готов меняться. Итак, алкоголизм. Хроническое психическое заболевание. Многие почему-то игнорируют тот факт, что оно психическое. Его так же классифицируют, как разновидность токсикомании. В моей практике было много алкоголиков (нынче их везде много), и в последнее время их количество только возрастало. Это было большой социальной проблемой, считалось, что в нашей стране сорок процентов от взрослого мужского населения — алкогольно зависимы. Но помимо этого ведь есть еще и женский, и детский алкоголизмы, словом — все было очень печально. К злоупотреблению по большей части приводят такие факторы как конфликты, неудовлетворительный уровень жизни, неспособность реализоваться. Считается, что в более молодом возрасте алкоголь используется, как способ ощутить внутренний комфорт, смелость, перебороть застенчивость. В среднем возрасте — как способ снять усталость, стресс, уйти от социальных проблем. И я — увы — прекрасно понимал это. Наш уровень жизни в целом способствовал тому, чтобы люди спивались. Я бы, наверное, и сам спился, если бы не работа. Выделяют несколько стадий алкоголизма: Для первой характерно нарастание доз, исчезают защитные реакции организма от передозировки, могут наблюдаться палимпсесты³. Симптомов много, обычно первая стадия длится от одного года до пяти лет. Опуская физиологические заболевания, которые несет с собой первая стадия, вторая охватывает период от пяти до пятнадцати лет, радует нас тем, что уходят провалы в памяти. На их смену приходит полная амнезия от начала опьянения, до конца. И зависимость. Много зависимости, больной больше дезориентирован, не способен к умственному труду даже в трезвом виде и т.д. Обычно для лечения алкоголизма на этой стадии людей уже кладут в стационар. Но есть ведь еще и третья стадия — конечная, с летальным исходом. Длительность — пять-десять лет. Снижается переносимость алкоголя, опьянение наступает после маленьких доз спиртного. Запои заканчиваются физическим и психологическим истощением. В состоянии опьянения проявляется эмоциональная неустойчивость, которая и представляет симптомы алкоголизма, веселость, раздражительность, злость непредсказуемо сменяют друг друга. Стадию можно охарактеризовать полной деградацией. Мне повезло — мужчина передо мной был еще далек от всего этого. Он только входил во вторую стадию и его еще можно было вытащить — повысив уровень жизни и избавив от депрессии. Поэтому мы с самым заговорщицким видом договорились о том, что он еще походит несколько раз — «чтобы его баба угомонилась» для него, и убрать его внутренние конфликты — для меня. В принципе, я очень много узнал о нем за этот первый сеанс, и знал, как действовать. К тому времени, как он ушел, воздух в моем кабинете напоминал воздух человека, который беспробудно бухал тут неделю, этот воздух, казалось, повышал процент алкоголя в крови, так что я воспользовался коротким промежутком времени без людей, открыл все окна и впустил осенний ветер. Я забрался на подоконник и сидел наполовину снаружи, когда в дверь снова постучали. Уже предвкушая скептические комментарии начальства, если это оно, я чуть не рухнул с окна, спрыгивая, (на пол, а не вниз — он еще не настолько меня довел), однако это оказался Тео. Он все же пришел. Тео пришел сам, наконец можно было поговорить, разобраться, избавиться от этого гнетущего ожидания, восстановить нормальные отношения… Но вместе со всем этим было все еще давяще. Я на несколько секунд выпал из реальности, не зная, как относиться к этому, что думать и говорить, к счастью он начал сам. — Нужно поговорить. — Да. Мне стоит извиниться, наверное? Я должен был зайти. — Не стоит — ты и сам понимаешь, что не за что. Одна из тупейших черт моего характера — я чувствовал себя невероятно уязвимо перед человеком, который знал о моих проблемах (а Тео знал), и которому я при этом дал, не прекратив сразу после общения. Этот бзик был у меня еще со школы, но об этом думать не хотелось. Я не знал, просто не представлял, как с ним общаться. Снова решил не расстраивать человека. — Я не совсем понимаю, что дальше. Если дальше вообще есть. — А ты хочешь, чтобы оно было? Брось, не обманывай себя — ты изначально этого не хотел, и отлично высказал это после. У тебя ведь очень своеобразное отношение к подобному, верно? Мы все это знаем. Я уже знал, к чему все идет. Судя по «все» он имел в виду себя и Алана — мое начальство, с которым он проводил время последнее… Время? То, что они общались, уже предсказывало все это. Тем не менее, вопрос напрашивался сам собой. — И какое же у меня отношение, о котором вы все знаете? — Наплевательское. До всего этого у тебя было по нескольку мужчин в неделю, и в принципе тебе абсолютно нет дела до того, кому давать. Со мной, возможно, было иначе — тебе нужно было дать тому, с кем ты знаком, и кому можно было доверять. Тогда я не особо задумывался об этом, но это не отменяет того факта, что ты в какой-то мере использовал мое к тебе отношение. Я отступил, впал в ступор. Это все было резко и холодно — совсем непохоже на то, что было раньше. В голову вернулась боль, я не знал, что говорить, объяснять, как защищаться. Скрестил руки под халатом, пытался подавлять паническую атаку. Он здорово сорвал меня, каким-то образом очень задел, хотя я даже не думал, что он в состоянии уколоть меня. — Послушай, я не хотел использовать тебя. И мое отношение не было наплевательским — я не сплю с теми, кто мне не нравится. — Ты спишь с первыми встречными, — сухо констатировал он. — Алан прояснил для меня кое-что. — Точнее — количество моих людей? — И это тоже. — Можно подумать, ты не знал этого. Мне было плохо. Где-то во мне просыпалась агрессивная защита от таких нападков. Я лишь надеялся, она проснется раньше, чем я начну истерить перед ним. — Нет, не знал, — он приблизился, я снова отступил, вжался лопатками в стену. — Я по какой-то причине полагал, что нормальные взаимоотношения нужны всем, что людям в принципе нужен не только секс. Но тебе ничего иного не нужно — и никогда не было, ты был таким всегда. — Ты не знаешь, каким я был. Жалкая попытка защититься, очень жалкая и гораздо менее стремительная, чем его претензия. Фактически я просто вставил это в конце его фразы, очень тихо и неожиданно неуверенно для меня. Лучше бы не вставлял, честное слово. — О, я точно знаю, каким ты не был. И чего тебе явно никогда не приходилось переживать — попыток быть нормальным, попыток жить нормально, внутренних противоречий, ненависти к себе, самоповреждений, долгих лет самоосознания и расстановки приоритетов — с тобой все было проще, ты просто был таким изначально, ты не в состоянии понять людей, которые прошли через все это. Ты просто не можешь осознать того, что кто-то после такой жизни просто хочет жить нормально. Что людям нужна не просто ебля. Я много думал о его словах после, и точно знал, что находясь в адеквате я бы легко заткнул его, и рассказал бы про внутреннюю гомофобию, и про то, что никто не рождается таким, и про то, что все проходят через периоды самоосознания и ненависти к себе, и назвал бы к тому же эгоистичным мудаком, считающим, что его переживания — единственные в своем роде. Но в тот момент я находился на грани истерики и не мог мыслить рационально. — Ну извини, что я родился таким. И за то, что я шлюха, тоже прости. Я не хотел, чтобы все так вышло, не хотел использовать тебя, не хотел все усугублять, и мне не нужно было трахаться с тобой. Чего еще ты хочешь? Ох, меня трясло, я чувствовал себя жалким уродом, невероятно убогим и сильно виноватым к тому же, хотя обдумывая это после я отметил, что я, блять, прямым текстом заявлял ему еще в первые дни общения вне терапии и о том, что я мудак, и о том, что отношения мне не нужны, и о том, что в его понятии буду шлюхой, и о том, что все усугубится. Блять! Все это он, конечно, позабыл и в итоге пришел ко мне ровно с теми же претензиями, о которых я предупреждал его. — Ты уже дал мне, так что больше я от тебя ничего не хочу. Да. Я сделал ему больно. Но я предупреждал его об этом! А меня вот о таком вот никто не предупреждал. Хотя даже в тот момент я понимал, что он сказал это только, чтобы сделать вид. И видел, что ему нравится все происходящее не больше, чем мне. Только этот разрыв между его словами и видом помог мне немного прийти в себя, выключить психоз и включить врача. Я осознал, насколько все было глубже для него, и насколько поверхностно — для меня. Внезапно до меня дошло, что я действительно очень травмировал человека, который просто хотел отношений с тем, кто ему нравился. И эта агрессия, навязанная ненавидящим меня начальством была вынужденной мерой защиты. Это было в какой-то мере хорошо для него — ненависть ко мне помогла бы понять, что объект ненависти не стоит чувств. Я молчал. Он несколько секунд глядел на меня, затем развернулся, отправляясь прочь. Я хотел было принять что-то успокаивающее, однако не нашел в себе сил искать их. Потому что это был пиздец. И других эпитетов, чтобы описать всю ситуацию, у меня не было. Я не понимал, что произошло и как все пришло к этому — когда он заходил, я был уверен, что нам удасться поговорить и мы все решим, и уж точно не ожидал ничего подобного. И это был пиздец.

***

Следующее утро началось еще веселее, чем закончился вечер. Я успел принять только нескольких человек, а меня уже вызвали «наверх». Я даже не сомневался, после Тео ожидая вообще чего угодно. Я вошел в его кабинет с осознанием того, что сейчас будет что-то не очень приятное. Дождь все еще не прекратился, у него не был включен свет, поэтому обстановка была соответствующая. — Да неужели он явился. Вы только подумайте, и часа не прошло! Он обошел стол, забрал с него несколько книг и не спеша отправился к книжному шкафу. — У меня был клиент и я пришел спустя десять минут. — Присаживайся. Знаешь ли ты, друг мой любезный, зачем я тебя сюда позвал? Я не знал, но его речь, его тонны сарказма и язвительности в голосе, его вид змеи, которая готовится укусить — все это наводило на не очень хорошие мысли. — И верно, откуда тебе знать. Ты в последнее время так занят тем, что капаешь мне на нервы, что не замечаешь ничего вокруг. А позвал я тебя, собственно, затем, чтобы спровадить в места не столь отдаленные. Собирай вещи — ты отправляешься в специализированное учреждение для людей с психическими проблемами. — Не имеешь права против моей воли. Я скрестил руки на груди и все же глянул на него. Шутки у него были так себе, но на этот раз за ними что-то стояло, это чувствовалось. Было прекрасно видно, что его сарказм и шутки помогают ему сейчас не начать орать на меня, это означало, что случилось нечто действительно серьезное. — Я, собственно, к чему это все. Помнишь ребенка, которого к тебе недавно приводили? — Ко мне их приводят каждый день. — Самоубийц? Тут уж до меня дошло, что случилось нечто из ряда вон, я заткнулся и поглядел на него. — Видимо, помнишь. Так вот. Я не по психам, конечно, но скажи мне, что обычно делают с суицидниками, душа моя? Давай, как на экзамене. По пунктам. Я понял, к чему он клонит и что могло произойти. — Все зависит от ситуации и состояния пациента. — Что. Обычно. Делают? По пунктам, блять! Он хлопнул рукой по столу перед моим лицом так, что подскочил стакан. Я собрал весь свой самоконтроль для того, чтобы прийти сюда, только поэтому не шарахнулся в сторону от такого. Вместо этого мое сердце, кажется, остановилось на пару секунд, я закрыл глаза. — Обычно кладут в больницу. Но это… — О, как интересно. Давай-ка подробнее, дружок. Зачем это обычно кладут в больницу? — Потому что антидепрессанты начинают действовать через пару недель, они бессмысленны сразу после. Послушай, семья не хотела… — Да мне плевать на эту семью! Есть регламент, блядские правила, и они придуманы не просто так, и все им подчиняются тоже неспроста! Но тебе ведь плевать, верно? Ты ведь у нас особенный! Всегда — против правил, против системы, ведь кому она нужна, верно?! Детей пидоров мы не лечим — зачем, мы ведь ломаем систему. Суицидников в больницы не отправляем — «ведь больница все ухудшит». Ты у нас такой умный и смелый, когда речь идет о том, чтобы идти против правил, но твой блядский ум не работает ни в каком другом направлении. То, что голубые дети будут обречены подвергаться нападкам в школе и должны будут терпеть давление общества всю оставшуюся жизнь — кого это волнует вообще? Главное — мы их не лечим, ведь они «нормальны». То, что они очень вряд ли смогут выехать отсюда и должны будут всю жизнь скрываться, или жить в одиночестве, изредка шатаясь по клубам, чтобы поебаться — как ты сам, это, конечно, тоже мелочи. Суицидника оставить дома — отличная идея, ведь в больнице залечат! Правда, он наверняка совершит там еще парочку попыток, но это ничего — может, прокатит, тогда и ты снова правила обошел, и он жив, только вот у тебя не прокатило. И только из-за того, что ты решил снова обойти правила — он лежит в больнице с уже двумя попытками. Надеюсь, ты доволен собой? Ты считаешь, что делаешь им лучше, но на деле все усугубляешь. Ты сам живешь против социума, и подбиваешь других так жить. У тебя есть брат, и советую тебе подумать хорошенько, а стоит ли растить из него нечто, похожее на тебя? Стоит ли ему считать, что он может жить отдельно от социума, и постоянно потом от этого социума отгребать. Если ты такой и готов терпеть все это — не смей, блять, агитировать на это кого-то еще. Это их выбор, и ты права не имеешь решать за них. Он замолчал, задохнувшись, снял очки, потер переносицу пальцами, отвернулся и отошел. Пару оглушительных минут мы молчали, я пытался переосмыслить все это, он стоял, уткнувшись лбом в окно. Наконец выдохнул и развернулся. — Отправляйся в нашу больницу. Он все равно хочет говорить только с тобой, хоть ты и мудак. Нужно ли говорить, что подобная его тирада повергла меня в абсолютный шок? Идя сюда я ждал оров, криков, но никак не жестких философских вопросов из разряда «кто прав?». Однако несмотря на него и на все то, что он сказал, я все же не мог проигнорировать некоторых его фраз. — Ты бесишься на меня из-за моего выбора, но что выбрал ты сам? Ты женился, у тебя нормальная с виду семья, при этом раз в месяц ты стабильно изменяешь жене с мужчинами, я полагаю, у вас серьезные проблемы, хоть ты и пытаешься скрывать это. Твоя стабильность и статус это, конечно, замечательно, но стоит ли это ежедневного насилия над собой? Стоит ли это того, что у тебя постоянные внутренние конфликты, что приходится принуждать людей спать с тобой, вместо того, чтобы «пойти в гей-клуб и поебаться»? Себя не переделаешь. Он стоит замерев. Долго молчит. — Все можно переделать. Я не уволил тебя до сих пор только потому, что ты все еще лечишь мужа моей сестры и мне известно, что дела у него лучше. Так что договоримся так — заканчиваешь с ним — пишешь заявление по собственному. Я не стану портить тебе характеристику, но ты уйдешь. Или так, или увольнение. А сейчас иди в больницу. Я вышел из его кабинета не до конца осознав происходящее. Уволиться. Отсюда? Но это ведь… Это казалось абсурдом. Я работал здесь последние десять лет, это была лучшая клиника в городе, я никогда не думал, что мне придется уходить. Ведь… Это был почти мой дом. Сюда я ходил общаться с врачами еще до поступления, здесь я проходил практику, здесь был с самого начала, всегда. И я не мог уйти. Я не мог уйти. Я ехал в больницу в полнейшем смятении. Не только из-за предполагаемого увольнения, сейчас важнее было другое. Человек мог умереть. Потому что я налажал. Потому что поверил, что родители в состоянии обеспечить нормальный присмотр за ребенком, потому что не предусмотрел подобного, потому что посчитал больницу худшим вариантом. Однако печальная правда была в том, что больница была худшим вариантом для меня самого. Когда я был ребенком, меня отправили туда почти на месяц, потому я лучше всех остальных знал, что никому нельзя там быть, что это невероятно давящее, травмирующее и разрушающее место особенно для таких, как я. Этот печальный опыт заставлял меня в дальнейшем делать все, что в моих силах, чтобы никто из моих пациентов (особенно молодых) никогда не попал туда. Обычно мне удавалось, теперь вот — не удалось. В последнее время я лажал в таком количестве и с такой силой, что начинал осознавать все яснее: мне нельзя было больше оставаться в этой профессии. Все случившееся подкосило меня сильнее, гораздо сильнее, чем я думал, и мне нужен был по меньшей мере отдых, однако я был не уверен, что смогу вернуться. В тот день мне не удалось пообщаться с ним — он был на процедурах, а потом я попадал на тихий час, так что пришлось договариваться на следующий день. Я вернулся на работу. Пациентов не было из-за дождя, так что мой вечер был наполнен отчетами и документацией.

***

То, что случилось дальше окончательно добило мои нервы и психику. Я выходил с работы очень поздно, у меня более не было сопровождающих (Тео я застал на выходе из лифта в паре с начальством), и мне пришлось идти по темноте одному. Я уже достаточно отошел от клиники, когда услышал стремительно приближающиеся шаги за спиной. Параноик внутри меня посоветовал мне обернуться и убедиться, что это просто прохожий, а не кто-то идет за мной, и лучше бы я не оборачивался. Потому что у меня случился мини-сердечный приступ в тот момент, когда я обернулся и осознал, кто это. Он успел подойти почти вплотную, мое лицо было на уровне его груди, чтобы окончательно во всем убедиться, мне пришлось поднять глаза. Это был он. Мой пациент, муж сестры моего начальства, спусковой механизм для моих панических атак стоял прямо передо мной на темной, безлюдной улице в одиннадцать вечера. Я отшатнулся. Мне не нужно больше его бояться, он изменился, мне не нужно психовать, он не повторит. Не повторит-не повторит-не повторит. — Я не хотел вас напугать. Его голос в этой обстановке — как его голос тогда, громом гремел в моей голове, вызывал новые волны боли, заставлял съежиться, стать еще меньше перед ним, отступить, и я никак не мог скрыть это. — Ничего. Что-то случилось? — Просто хотелось пообщаться с вами. Можно проводить? Несколько секунд, несколько мучительно долгих секунд я тупо смотрел на него, молчал, и не вполне понимал, чего он хочет. Когда же до меня стало доходить, я не смог испытать от этой фразы ничего, кроме страха. — В рабочее время пожалуйста. Я очень спешу. Я отстранился резче, чем следовало, уже хотел было отправиться дальше, однако он взял меня за предплечье, останавливая. — Я не задержу вас. Просто провожу. Я рванулся назад, вырывая руку из его хватки, совершенно неадекватно извиняясь и отправляясь вперед по своей дороге. Быстро, едва не срываясь на бег, находясь на грани истерики я несся в сторону дома, надеясь, что на этом все и кончится, однако когда я оглянулся — встретил его в десяти метрах. Он шел за мной. Он шел за мной! Никогда прежде я не испытывал такого ужаса. Никогда, даже в ту самую первую ночь — тогда я по большей части не понимал, что было, потом, когда мне казалось, что он был на улице и был опасен — мне только казалось, теперь же я точно знал, что он идет за мной — я все еще чувствовал на своём плече ощущение от сжимающей его руки. Он шел за мной. Меня трясло, я подавлял истерику, однако в глазах стояли слезы. Вокруг никого не было, этот район спал, в нем не горели окна, не было транспорта, это была узкая и безлюдная улица. Я ожидал как и тогда, удара и подворотни. Он шел за мной. В голове стоял шум, и пространство было таким размытым. Он шел за мной.