Серость

Я влетел на свой этаж со скоростью звука, добрался до квартиры, несколько раз уронил ключи, пытаясь вставить их в замочную скважину, в итоге каким-то чудом все же попадая домой, запирая все, что можно запереть, в полной истерике добираясь до ванной и запираясь еще и там. Включил воду в попытке заглушить всхлипы — Дрейк был дома, — и сполз на пол. Он шел за мной. Он снова шел за мной. Теперь он знает мой адрес, теперь он знает, где я живу. Он придет снова, я знал это. Он придет снова. Что, блять, ему нужно от меня? Чего он хочет, что я, черт возьми, ему сделал?! Я словно вернулся в самое начало, снова сидел в ванной и истерил, прямо как тогда. Что ж, пора было подвести итоги. Прошло достаточно времени с той ночи, пора бы понять, что вышло из всей этой затеи. Смог ли я поправить психику Адалару? Вероятно, однако его садистские и эгоистичные замашки останутся с ним навсегда, это ясно. Не говоря уже о том, что он совершенно не способен понимать других людей, их чувства и психологические особенности, которые, кстати, сам создал. Смог ли я искоренить свою собственную травму? Глупый вопрос, я раздолбал свою психику окончательно, как и предполагал. Стоит добавить так же, что я абсолютно скатился на работе, практически забил на общение с Дрейком и испортил отношения с Тео. Просто отлично. Я откинулся на стену, закрывая глаза. Просто кошмарно. Постепенно, однако, меня начало отпускать; дыхание выравнивалось, головная боль немного утихала, но я и понятия не имел, как жить дальше. В дверь несколько раз постучал Дрейк, спросил, все ли у меня в порядке. У меня ничего не было в порядке, однако ответ был однозначен и весел: все нормально и я скоро выйду. Что-то подсказывало мне, что он не верил мне ни на грош. В принципе — оно было и понятно, за всем этим ужасом мы едва ли перебрасывались несколькими фразами в день. Чёрт, всё так… Паршиво. И хуже всего то, что сейчас я только и мог, что ограничивать наше общение — Дрейк вырос, был умен и внимателен, и чтобы обмануть его у меня сейчас просто не хватило бы сил. Стоило хоть одной искре, одной эмоции промелькнуть на моей с виду веселой и спокойной физиономии — он уловил бы фальшь, понял бы, что к чему, почуял обман и докопался так, что в итоге я просто не смог бы ничего скрыть. В детстве с этим все было куда проще — я всегда был для него чем-то невероятным, человеком, который никогда не соврет и всегда прав. В любых ситуациях, что бы ни происходило. Почему-то он любил меня больше остальных. Мы со Стэном были близнецами, но с самого детства Дрейк отчего-то выбрал меня. И я до сих пор не мог понять, почему — даже я бы себя не выбрал. Мысли о детстве немного успокоили меня, отвлекли от реальности, позволили подняться и перебраться из ванной в комнату. Я снова не ужинал, не общался с братом, не работал и не читал, как бывало раньше — лишь скрылся в ворохе одеял в уголке своей холодной и пустой кровати (как никогда не было раньше) — и отдался на волю ночных кошмаров. Спасибо Адалару, теперь у меня снова было их предостаточно.

***

Следующий день с самого начала показал, что ничего хорошего ждать от него не стоит: утро было серым и мутным, я стоял на кухне с дергающимся глазом и чашкой кофе, наблюдая, как внизу расползается туман настолько густой, что в нем терялись люди. Мне тоже предстояло потеряться в нем через несколько минут, выйдя на работу, однако сегодня я не спешил идти. Просто стоял у окна, залипая и с новой волной ужаса оценивая свой предполагаемый уход из клиники. Мне нельзя оставлять работу. Я просто не смог бы выдержать жизни, не заполненной… Ничем. Перейти в другое место? Сменить обстановку? Возможно, и адекватные варианты, но в моем теперешнем состоянии меня вряд ли бы приняли хоть куда-то. Черт, да я не мог уйти отсюда! Это место было моим домом, моей жизнью, всем, что у меня было. Я плелся в клинику на своей волне, еще не до конца отойдя от шока, прокручивая это в голове снова и снова. Скверная привычка, напрочь убивающая хоть какие-то зачатки хорошего настроения. Я дорефлексировал до того, что на входе в клинику у меня уже был план. Я не мог просто уйти, не мог не попытаться что-то предпринять, и я отправился к Алану. С самого утра, еще до начала нормального рабочего дня я отправился портить себе настроение. На удачу он был один (перспектива встретить здесь Тео совсем не прельщала). В его кабинете как всегда было прохладно и мрачно, он сидел за столом, склонившись над бумагами, зная о моем визите по предварительному звонку, поэтому даже не глянув в мою сторону, когда я вошел. — С чем пожаловал? — Обсудить мое предполагаемое увольнение, — он поднял на меня глаза, и я продолжил, решив не дать ему времени съязвить и перебить так долго планируемую мной речь. — Мне нужно знать, что нужно сделать, чтобы я мог остаться. Уверен, мы могли бы договориться. — Да? — он поднимается, обходит свой стол, останавливается напротив. — Ты так уверен, что мы сможем договориться? Помнится, мои прежние условия не особо устроили тебя. Так с чего бы нам договариваться теперь? Я начинал понимать, к чему все идет, однако уже не мог, да и не хотел разворачивать ситуацию. Если нужно ему дать, чтобы остаться здесь, я дам. — Тогда ты не собирался меня увольнять. Я хочу остаться, и хотел бы узнать, насколько это возможно. Он молчит, стоит напротив в полуметре от меня, полусидя на своем столе, чуть прищурившись, как хищник, готовящийся к нападению, и я уже точно знаю, что ждет меня далее. Печально осознавать, конечно, что все пришло вот к этому — до случившегося он никогда бы так на меня не посмотрел, а я никак не спустил бы с рук его оскорбления, но если подумать об этом — именно моя природная язвительность и колкость в итоге к этому и привели — он просто не мог выносить рядом того, кто смотрит на него так же, как он сам смотрит на всех остальных. Именно поэтому с самого первого своего дня в качестве руководства здесь он пытался поставить меня на место. Что ж, и вот теперь этот день настал. Наверное, это очень хороший для него день. Он отстраняется от стола, шагает ко мне и толкает, так что в итоге я оказываюсь прижатым спиной к стене, он сжимает мои руки и снова глядит, — точно так кот глядит на птицу, или мышь. Он так близко, что я чувствую его дыхание, но когда я чуть подаюсь вперед, его тонкие пальцы ложатся мне на губы, сам он улыбается так, словно именно этого действия от меня и ждал. — Давай-ка сегодня без поцелуев. Ну конечно ждал. Как же без старых добрых унижений? Он все глядит на меня, судя по всему, его действительно торкает происходящее, так что улыбка его становится похожей на улыбку чеширского кота. — На колени. Ну спасибо и на этом. Могло быть и хуже, правда ведь, могло. Когда я оказываюсь на полу, он берет меня за волосы, я стараюсь отключить эмоции и мысли, так что в голове становится действительно пусто. От меня инициативы почти нет — да он ее и не особо приветствует, действует себе сам, и кажется, пользуется тем, что у меня был неплохой опыт в отсосах раньше, потому что новичка он мог бы таким и убить при желании. Я просто замираю, позволяя ему наконец сорваться и поставить меня на место, получить… Удовольствие? Черта с два, я очень сильно сомневался, что даже он получает от всего этого удовольствие. Потому что-то, что здесь происходило даже сексом назвать нельзя — это банальная демонстрация силы «вожака», насилие ради насилия чтобы раз и навсегда покончить с этой, как он считает, борьбой. Что касается меня — я уж точно не чувствовал ничего, похожего на удовольствие, все мои чувства перешли в пустоту, которую я сам пустил у себя в голове, пытаясь абстрагироваться от подобного, да саднящую боль в горле — тут спасибо уже ему. Самое веселое тут то, что теоретически я пришел и согласился сам, фактически же… Типичное изнасилование. Снова. Хотя в этот раз все совсем иначе. В этот раз я пошел на это сам, в этот раз я был готов к боли, в этот раз… Это был лишь Алан. Человек, на пару лет меня младше, несколько ниже, немного своеобразнее. Это был только Алан. И Адаларом ему не стать, а чтобы сделать мне действительно больно, нужен был только он. Тут все было предельно просто. Хочешь унизить меня — унижай. Хочешь выебать — я не против. Хочешь быть главным, хочешь подчинять — я буду подчиняться. Хочешь причинить боль — причиняй. Но пожалуйста, пожалуйста, позволь мне остаться здесь, потому что мне больше некуда идти. Я возвращался на свой этаж после окончания, как в тумане, но прекрасно осознавал, что это дно. Теперь не то, что он уважать меня не будет — я сам буду себя презирать. Но какого черта? Это все не имеет уже совсем никакого значения, в конечном итоге все мы получаем то, что заслуживаем, и я знал, что заслужил всего, что приключилось со мной. Я вернулся в свое отделение, едва успел рвануться в уборную и меня вырвало. Позже, уже в моем кабинете, снова пришла истерика. Наверное, мне было жаль проебанной в прямом смысле гордости, а может все дело в депрессии. Я уже ни в чем не был уверен. Я не был уверен даже в том, что мне стоит здесь оставаться.

***

Я успокоился ближе к обеду. Как раз вовремя — именно тогда жена моего главного пациента приоткрыла дверь и ввела в кабинет мальчика лет восьми. В принципе, даже если бы он пришел один, я бы понял, чей это ребенок. Не очень высокий, но такой же рыжий как его отец, с точно такими же зелеными глазами, но совершенно особенной россыпью веснушек на носу и щеках, одетый в джинсовый комбинезон и красно-черную рубашку, он выглядел настолько мило, что я смог подавить мой внутренний невроз при мыслях о его отце. — Здравствуйте, — а вот его жена совсем не вызывала у меня паники, она все еще была воплощением спокойствия и адекватности. — Поздоровайся с дядей. Очень грамотно с ее стороны не назвать меня «доктором», как делают те немногие, кто приводит ко мне детей, (детская психология немного не мой профиль). При упоминании доктора дети начинают стесняться и замыкаться еще больше, так что лучше им даже не знать, куда они идут. — Здравствуйте, — он пересек кабинет, добрался до моего стола и протянул мне руку, что окончательно покорило меня. — Я Ланселот. Я даже не сомневался. Кто-кто, а такой человек, как он никогда бы не назвал сына как-то… Просто. — Очень приятно, — я осторожно пожал его крошечную руку, только теперь вспоминая, как давно не имел дела с детьми его возраста, — Я Арин. Все зовут тебя полным именем? — Нет, — он качнул головой, убирая руку и забираясь в кресло, слишком высокое для него. — Мама называет Ланси, но отец говорит, это имя похоже на девчачье, так что лучше Ланселот. Тотальная промывка мозга уже в этом возрасте. — Сколько тебе лет? — Семь. Как раз недавно исполнилось. — Поздравляю. Чем ты любишь заниматься? — Я много чего люблю. Но больше всего — гулять и рисовать. И заниматься. С рисованием мне повезло, но прежде чем перейти к нему мне нужно было проверить мою догадку. — Заниматься? — Ну да. В зале. Потому что тогда отец занимается со мной и обычно хвалит меня. Вот, оказывается, откуда эта богатырская силушка у Адалара. — Ты сказал, любишь рисовать. Давай я пока поговорю с твоей мамой, а ты порисуешь. Можешь рисовать, что хочешь. Он кивнул, я вручил ему стопочку листов и карандаши, обосновавшиеся здесь как раз для такого случая, и отошел в другой конец кабинета. — Ну что? — Шарлотта обеспокоенно глянула на меня. — Адалар очень уж настаивал, чтобы я привела его сегодня, пока он на работе. — Пока я могу сказать только то, что у вас удивительно открытый ребенок (и правда удивительно — с таким-то отцом и воспитанием). Я не скажу вам ничего нового: вы наверняка и сами видите, что он абсолютно нормален. Ему не хватает общения с отцом, это может очень плохо сказаться в итоге на его жизни. Но полагаю, более полную картину нам представят рисунки. И они представили полнее некуда. Когда кроха-Адалар передал нам несколько листиков, которые уже успел изрисовать, у меня появилось смутное ощущение нереальности происходящего. Потому что все было настолько странно, шаблонно-депрессивно и давяще, что это поняла, кажется, даже его мать. Однако поподробнее. На рисунке был изображен маленький рыжий человечек, стоящий рядом с еще одним, многочисленно исправленным, в окружении длинных и тонких деревьев без листьев. В целом рисунок не выглядел хоть сколько-то радостным, не смотря даже на улыбки двух человечков. Анализ детского рисунка достаточно прост, даже несмотря на множество подробностей. Тут роль играет все: цвета, размер, количество, общее впечатление. Например на рисунке Ланси было очень много простого карандаша (серый), хотя я предоставил ему все цвета. Думаю, такой выбор даже в комментариях не нуждался. Далее — детали. Считается, что большое количество деталей — признак отсутствия внимания, и у него их было предостаточно, впрочем этому я совсем не удивился. Об этом же говорило и отсутствие на рисунке родителей — очень печальный признак, однако второй человечек меня заинтересовал. — Расскажешь про свой рисунок? — Конечно, — он улыбнулся, кивая, забирая листок. — Это я в лесу. Вон там, — он указал на крошечный треугольник на линии горизонта, — Наш дом. Я гуляю. — Кто это с тобой? Друг из школы? Он неопределенно пожал плечами. — Нет. Я просто придумал. Ох, тут не нужно было иметь образование, чтобы видеть проблему, и я понятия не имел, каким образом они довели его до такого так, что при этом он остался таким очаровашкой. Впрочем я предполагал, что это влияние матери. Все рисунки были в таком же духе. Судя по ним ребенку было недалеко до нервного срыва, и я пообещал его матери, что донесу эту мысль до Адалара. Мы еще немного пообщались и они отправились домой, вновь отдавая меня в лапы рутины и скуки. Рабочий день тянулся медленно. Именно сегодня, когда мне так нужно было отвлечься от всего — клиентов не было. Я снова сидел на подоконнике, свесившись из окна, без единой эмоции глядя на бесконечное туманное море внизу. Мне оставалось прожить до вечера и отправиться в больницу, чего я не сделал вчера, но до вечера было так долго. Я судорожно искал в голове хоть какие-то мысли, что-то, за что я мог бы зацепиться и отвлечься, но работы не было. Именно поэтому мысль, внезапно пришедшая мне в голову вовсе не показалась мне нелепой. Я вспомнил Эрика, аутичного ребенка, с которым ко мне приходила женщина несколько недель назад. У нее были явные проблемы, и ей следовало бы не откладывать их решения в долгий ящик, но ее не было у меня уже более месяца. По регламенту я мог позвонить ей и уточнить, собирается ли она продолжать курс, так что я решил удовлетворить свое любопытство. Ох, лучше бы не удовлетворял. Она подняла через несколько гудков, судя по голосу, находясь в совсем уж не трезвом состоянии. С минуту я пытался объяснить ей кто я и зачем звоню, когда же до нее дошло, я смог выяснить, что во-первых, я мудак и лезу не в свое дело, и по какому праву вообще ей звоню, во-вторых, она не обязана передо мной отчитываться и никому ничего не должна, в-третьих, гробить свою жизнь она не намерена, и я право не имею ее осуждать, и в четвертых… Она отказалась от него. Просто отказалась, отправила в «специализированное учреждение», где «найдутся люди, которые о нем позаботятся». Я положил трубку, попросту впав в шок. Это все не укладывалось в голове. Так ведь… Нельзя. Она ведь все испортила. Почему? Ведь можно было хотя бы… Попробовать? И что теперь с ним будет? Думала ли она, что вообще ждет его «Там, Где О Нем Позаботятся? Видимо, нет. Наверное, она не знала, что вообще происходит в домах-интернатах для детей с «отклонениями». А я вот знал. Когда я только проходил обучение мне в голову пришло написать статью о интернатах для детей с диагнозами типа «шизофрения», «аутизм», «синдром дауна» и прочее. Поскольку просто прийти и посмотреть я не очень хотел (для зрителя все бы наверняка изменили), я придумал хитрый план, как-то летом устроившись на два месяца санитаром в такое место. Впечатлений хватило на всю жизнь. Работали ли там добрые, милые и преданные своему делу люди? Нет. Было ли у них призвание? Нет. Может, они хотели там работать и хотя бы пытались? Ах, если бы. Что ж, теперь к другой категории вопросов. Работали ли там психически неуравновешенные воспитатели? Да. Спускало ли начальство с рук все те косяки, что они допускали? Да. Наказывали ли там детей? О да. Словом, я не доработал второй месяц, у меня просто не выдержали нервы. Бывали дни, когда я выходил оттуда с широко открытыми глазами и никак не мог их закрыть, бывали дни, когда я не мог спать из-за кошмаров, вызванных трэшем, что там творился, был случай, когда четырехлетний мальчик выпал из окна из-за недосмотра. Я не написал статью, просто не смог снова вспомнить все и проанализировать, вообще постарался забыть. Сейчас я бы конечно рванулся все реформировать и исправлять, но в то время моя хрупкая семнадцатилетняя психика отчаянно требовала забытия. И я забывал. Короче говоря — так не должно было быть. Никто не должен был туда попадать, особенно — мальчик, чей не слишком тяжелый случай все еще давал надежды (и неслабые надежды) на социализацию. Но что тут сделать? Что мог сделать я? Что вообще можно было придумать? Я не знал. И постарался не думать об этом. Не думать не очень выходило — я сидел за столом, залипая в отчеты, но мысли мои то и дело возвращались к этой ситуации. В итоге, я, конечно, не выдержал — достал телефон и набрал номер, одиноко пристроившийся в списке контактов рядом с Дрейком и Тео (я прекрасно осознавал всю степень своего одиночества, выражаемого этими тремя номерами). Она ответила почти сразу. — Неужели это он? И даже еще помнит мое имя? Удивительное дело — после трех месяцев молчания-то. Мне уже начало казаться, что я выдумала те десять лет знакомства, что нас связывают, а вон оно как оказалось. — Прости. Мне нужна твоя помощь. Не зайдешь? — К тебе? Почему бы не зайти. Ради твоей извиняющийся физиономии зайти-то можно. Я буду через полчаса. Оливия работала юристом в трех кварталах отсюда. Не хотелось бы бросаться в ее сторону такими громкими словами как «дружба», но ничего иного на ум не приходило. Я не особо верил в то, что со мной можно построить хоть сколько-то близкие отношения, уж тем более не верил, что со мной можно «дружить», однако если меня спрашивали о том, кого я могу назвать друзьями в голове всплывало только ее имя. Она пришла как и обещала — спустя тридцать минут, зайдя и весело кивая мне, уже избавившись от обиженного вида и голоса, садясь в кресло для клиентов, вальяжно закидывая ногу на ногу. — А я Тео повстречала. Вы с ним еще не вместе? Я сел на стол напротив, скорчив такое выражение лица, что в принципе, можно было понять и без слов. — Давай-ка не будем об этом. — Даже так? Ладно. Что привело вас ко мне? Требуется плечо, али совет мудреца, который чуть не стал старцем, дожидаясь, пока вы вспомните о нем? — Мне извиниться еще раз? — Да забей. Так что с тобой? Ты выглядишь… Паршиво. — Спасибо. — Пожалуйста. Последующий час я описывал ей ситуацию с Тео и Аланом. Я умолчал про секс с начальством, умолчал про Адалара, но думаю, она и сама догадывалась о чем-то таком, когда же я дошел до рассказа про сегодняшний звонок, она встрепенулась, выпрямляясь и поднимая на меня глаза. — Ты хочешь усыновить ребенка! Это… Это удивительно! — Пока я не хочу, — осторожно уточнил я. — Мне нужно поговорить с Дрейком. Все обдумать. Поправить психику себе самому и так далее. Я просто хотел узнать, возможно ли это. Детей могут усыновлять только полные семьи? — Это миф, — она пожала плечами. — На самом деле можешь и ты, просто будет больше мороки. Ну еще они проверят твое здоровье, жилищные условия, доход… Ты же лежал в психбольнице в детстве? — Да, но отец доплатил врачам, насколько я знаю это нигде документально не зафиксировано. — Тогда проблем не должно возникнуть. Твой доход выше среднего, ты хорошо работаешь, и если начальство даст рекомендацию… — Вот тут могут возникнуть проблемы, — я нервно улыбнулся, — Алан не очень любит меня. — Но и с ним можно договориться, — она подмигнула. — Особенно — если твой папа — замминистра здравоохранения. Я замер, внезапно осознавая такую простую, но такую нужную мне еще утром вещь. Так ведь отец Оливии — замминистра здравоохранения. И я знал это уже лет пять, как. Оу… Оливия, вроде, не особо поняла мое состояние, продолжая. — А если будет выкобениваться- его снимут с должности. Он же маменькин сынок? Оу. — Ты подумай про ребенка, ладно? Она поднялась, подошла ко мне и ткнулась лбом в мой лоб, — Ты не вполне нормален, но даже с тобой ему будет лучше, чем там. Я так-то на обед заехала, так что мне пора. Разузнаю для тебя особенности усыновления, жди, — и скрылась так же быстро, как и появилась, оставляя меня с осознанием собственной тупости наедине. То есть. Все это время решение было так близко. Что ж. Я уже ничему не удивляюсь.

***

В больнице было тихо — я попал на время, когда часть больных отпускают погулять на внутренний больничный двор. Поскольку новопоступивших суицидентов гулять не отпускали, он был в палате один. Едва войдя я подумал о том, что пребывание здесь способствует скорее усиливанию депрессии, нежели ее искоренению: совсем небольшое пространство, вмещающее в себя почти три кровати и тумбочку, окно с широкой решеткой, стены, некогда бывшие, очевидно, голубыми, теперь же имеющие скорее серый оттенок. Это возмутило меня до глубины души — этот цвет только доказывал то, что я знал и до этого: главврачу этого заведения, да и всему нашему государству просто плевать на то, в каких условиях находятся больные. Серые стены. Какого черта? Я не особо интересовался этим, но даже мне было известно, что цвета в какой-то мере влияют на психику. Если голубой цвет вызывает ослабление и замедление жизненных процессов, понижает активность и эмоциональное напряжение, то серый — скорее создает унылое настроение, вызывая апатию и скуку. Отличные ребята здесь заправляют. Он не пошевелился, когда я вошел, не развернулся и не вздрогнул, продолжая полусидеть на кровати, откинувшись на подушку. Судя по всему, серая муть за решетчатым окном завораживала его так же, как меня. Я обошел кровать, сел на край — только тогда он поднял на меня глаза — как два больших голубых озера. — Я думал, Вы не придете. — Я не мог не прийти. — У меня снова не вышло. — Как вы себя чувствуете? — Словно больше ничто не важно, — он глядит в пространство, — Спать хочется постоянно, и жизнь кажется такой… Далекой. Это как-то неправильно. Его речь, медлительность, совершенно заторможенный взгляд — все это вызывает даже у меня крупную дрожь и желание отвести взгляд, не смотреть, не видеть, уйти. Тут любой бы понял, что ребенка здорово так обдолбали. — Я понимаю, — продолжает он, — что сейчас все это вина лекарств, но все проблемы кажутся совершенно… Тупыми. Возможно, когда курс лечения закончится, я взгляну на это по-другому. Умом я понимаю, что ничего не изменилось и мне стоит попытаться снова, но теперь и это кажется бессмысленным. Так и должно быть? — Сейчас вы вероятно под транквилизаторами, — я кивнул, — Это проходящий эффект. — Знаете, он все же умер. Тот человек, с которым я общался там. Когда я думаю об этом теперь мне кажется, что эта попытка стоила того, но его смерть… Больше ничего не вызывает. Боли нет, и мне не по себе от этого. Словно я забил на его смерть. Что тут можно было сказать? Как можно было помочь? Все мои манипуляции, все слова и все фишечки не способны были бы помочь мальчику, пережившему такой ужас. Страшнее всего было то, что объективно я понимал — он хотел умереть, и у него был повод. Ему нужна была поддержка, которую он не мог найти у семьи или социума, ему нужна была хоть какая-то любовь сейчас, без нее он никак не смог бы выбраться, но ее просто неоткуда было достать, и я ничего не мог с этим сделать. Семья, очевидно, тоже не могла, как никак я с час вбивал в их головы, как обращаться с суицидентом, чтобы он остался в живых, и что в итоге? Да нифига. — Я позвал вас, — продолжает он, — потому что подумал, что вы сможете понять. Вы так слушали тогда, что я подумал — наверняка поймете. Не станете осуждать. Я так устал от всеобщего осуждения. Сперва школа, потом мой отец, потом все в том месте, и не было никого, кто бы мог понять. Это очень тяжело. Так странно — у меня было столько мыслей, но сейчас ни на чем не сосредоточиться, только время теряю. — Я приду еще, — поспешно сказал я, — Если хотите, могу приходить несколько раз в неделю, у меня полно времени. Он улыбается уголком рта. — Вы не похожи на человека, у которого полно времени. У вас все хорошо? Я на несколько секунд залип. Сейчас он обдолбан напрочь, но даже ему заметно, что у меня что-то не так. — Все хорошо. С чего вы взяли, что что-то не так? — Просто я знаю, как выглядят люди, которые не хотят жить. По тонкому дну гуляем. Я неловко слился с этой темы, снова пообещал, что приду и откланялся — как раз когда пришедший врач объявил, что ему пора принимать лекарства. В целом мой визит к нему вышел очень коротким — каких-то тридцать минут, нужно сказать, очень травмирующих тридцать минут. В клинику я возвращался совершенно разбитым. И кто бы сомневался — прямо в лифте столкнулся с Тео. Он окинул меня холодным взглядом, я вспомнил недавний разговор и его нападки, скрестил руки на груди, съежился и отступил в угол, где и оставался до своего этажа, но лифт словно нарочно полз медленно, как никогда. Я все думал о том, что можно сказать, как разбить эту напряженную тишину, но в голову ничего не шло, я вообще не представлял, как все поправить и перестать психовать от каждой встречи с ним. Какого черта? У меня что, мало без него проблем? Почему я должен разгребать еще и проблему его обиды на меня? Веселее всего было то, что так было со всеми моими отношениями. И это не комплекс и не преувеличение, так буквально было со всеми. Начиная с самых первых. Мне «посчастливилось» влюбиться только раз, еще в универе, и это были очень нездоровые отношения. Он работал в больнице, где мне случилось проходить практику, и был почти на двадцать лет старше. Он был такой… Красивый, весь удивительный, совершенно особенный, умный, харизматичный и недоступный, и, что привлекало меня более всего — он был настоящий. В том возрасте я имел такое самомнение и самооценку, что в итоге смог добиться от него некого подобия отношений. Мы встречались на практике, после — ехали к нему, где я всякий раз давал ему то, чего он хотел и как хотел. Все так хорошо начиналось, он оказывал мне знаки внимания и, казалось, хотел быть со мной, но вот прошла неделя-другая, мое помешательство на нем немного спало, и до меня начало доходить, что он не особо заинтересован во всем происходящем. Мы почти не общались, контактировали только на работе, после чего трахались, так что со временем меня начало душить одиночество. Эти отношения продолжались почти два года, за которые ничего не менялось. Я так старался все забыть, но даже теперь, когда я вспоминаю об этих отношениях мне становится совсем не по себе. Потому что с ним я был изолирован от всего мира, но вместе с тем — совершенно один. Всегда. Он не давал мне и думать о других, но сам не обращал на меня внимания. Более всего это проявлялось после секса, когда он ебал меня, молча отворачиваясь сразу после окончания, и мне ничего не оставалось, кроме как прижиматься щекой к его спине, обнимать и ждать, что он, возможно, повернется и обнимет в ответ. Такого не было ни разу за два года, но я все равно надеялся каждую ночь, несмотря на то, что он был холоден, как лед. Разрушительно-холоден для меня. Как это закончилось в итоге? О, весьма тривиально: в какой-то момент он сказал, что женится, а потому мы прекращаем все это. После чего у меня сдали нервы, я наговорил много лишнего, начал истерить и пытаться переубедить его, как нетрудно догадаться — напрасно. Что ж, наверное, и к лучшему. Те отношения стали началом долгого и разрушительного самоанализа, в ходе которого я пытался понять, что со мной не так, почему все в итоге так развернулось и отчего меня нельзя было просто любить. Однако нужно отдать маленькому мне должное — я пытался забить на это, решил для себя, что жизнь на этом не кончается и нужно пробовать снова. Однако череда последующих попыток отношений очень хорошо дала мне понять, что это мягко говоря не мое. Потому что их было много, правда, много, но итог у всех был один: они прекращались, порой очень нехорошо прекращались. По большей части из-за меня. Именно в то время до меня наконец дошла та простая истина, что мой отец вдалбливал мне с детства: со мной «пиздец, как сложно», особенно — близким людям. Потому что если в обычных взаимоотношениях я был еще адекватным, с теми, кому я доверял я превращался в рефлексатора-параноика, способного увидеть проблему там, где ее нет, расширить ее до размеров черной дыры, и втянуть в нее всех, кто попадал под руку. По большей части из-за этого у меня не было не то, что отношений — друзей. Была Оливия, но только потому, что я не позволял себе такого поведения с ней. Печально, конечно, но с таким чудным опытом уже к двадцати годам я смирился со своим одиночеством, принял свою ненормальность и более-менее успокоился. До всей этой фигни с Тео. Тут я снова позволил себе допустить, что на этот-то раз прокатит. Тео ведь такой хороший. Он-то наверняка сможет быть со мной, если уж так хочет. Ох, лучше бы даже не думать об этом. В тот вечер я возвращался домой не особо поздно, но с новым уровнем морального истощения, и мечтал только о том, как доберусь до квартиры, приму ванную, и, возможно, потрачу вечер на просмотр какого-нибудь фильма с Дрейком. Однако судьбе было просто плевать на мои планы, судя по всему, в ее планах никак не было моего сегодняшнего отдыха, ибо на крыльце нашего дома стоял и курил никто иной, как Адалар. Мне крупно повезло — я заметил его раньше, чем подошел к подъезду и раньше, чем он сам заметил меня. Только то, что я находился вне поля его зрения, спасло меня от новой волны паники и истерики, вместо этого я стоял в двухстах метрах от подъезда и молча охреневал от происходящего. Что. Ему. От меня. Нужно? Какого черта он караулит меня у моего дома? Почему не пришел на работу? Почему не назначил сеанс? И какого черта он творит второй день подряд? Честно говоря, выяснять все это у меня не было ни малейшего желания. Не сегодня, я слишком устал, и просто не переживу второго вечера истерики. Развернувшись, я тихо отправился восвояси. Домой нельзя — пойду в гостиницу. Нет так нет. Мне не сложно. Все это доходило до края: я уверенно и весело шагал в гостиницу, предварительно отзвонившись Дрейку и попросив его остаться сегодня у друзей на всякий случай, радуясь тому, как чудно избежал его сегодня, а в голове моей крутилась простая и очень опасная для меня мысль: я точно знал, что и в каких количествах мне пустить по вене, чтобы перестать существовать здесь уже сегодня. И оно у меня было.