Серость

Можно было бы предположить, что мой вечер в гостинице пройдет спокойно, гладко и без происшествий. Можно было так же подумать о том, что я приду, расслаблюсь и наконец отдохну от всего этого трэша. Например, я мог бы почитать, выпить чего-нибудь и наконец выспаться, или просто залипнуть на какой-нибудь фильм. Все это произошло бы в идеальной реальности, где-то… Явно не здесь. Здесь же произошло следующее. Дрейк, мой милый любознательный Дрейк весьма удивился моей просьбе не появляться сегодня дома. И что же он сделал? О, верно, он отправился разузнать, что же такого дома и почему ему не стоило приходить. Пришел в пустую квартиру, вышел из нее, и все бы ничего, да он был еще и общительным. Именно эта его общительность и заставила его удивленно глянуть на стоящего на крыльце большого, рыжего, курящего мужика, и ПОДОЙТИ УТОЧНИТЬ, НЕ ПОТЕРЯЛ ЛИ ОН КЛЮЧ, ИЛИ ПРОСТО ЖДЕТ КОГО-ТО! У них завязалась беседа, по ходу которой Дрейк выяснил, кого ждет сей чудный джентльмен и поболтал с ним обо мне. У него хватило ума сказать, что я занят, слава богу, и позвонить мне после того, как они разошлись. После чего он все же ушёл развлекаться. А вот мне было совсем не до развлечений. Полночи я пролежал без сна, не в состоянии закрыть глаза, то и дело представляя, что бы случилось, если бы Адалар оказался тем, кем я считал его в начале нашего знакомства и навредил бы Дрейку. Мне крупно повезло, что в данный момент он зациклился на мне и ничего подобного не произошло, но черт, теперь он имел представление о моей семье, и как мне нужно было с этим жить? Моя работа, мой дом, вся моя жизнь оказались под угрозой, с которой я ничего не мог сделать. Но самое ужасное — под угрозу попадал этот идеализирующий меня ребенок. И я должен был защитить его. Именно эта мысль подняла меня с кровати в первом часу ночи, заставила собрать вещи и покинуть свою светлую, безопасную комнату, именно из-за этой мысли я шел к дому с решимостью, достойной суицидника, более не дергаясь из-за ночных шорохов, людей и ветра. Был ли смысл бояться чего-то по дороге, когда я двигался навстречу к своему самому жуткому кошмару? О, я хорошо знал, что он там, я знал, что если Дрейк пришел в десять и он все еще был там, будет и теперь. Я должен был с ним поговорить. И я шел… К Нему. Он был там. Сидел на скамеечке у подъезда и курил. В моей пустой голове в тот момент мелькнула мысль, что такими темпами он посадит себе легкие, (судя по всему он курил все то время, что был здесь), и я подошел к нему. — Что вы здесь делаете? — Где вы были? Вот это поворот. Его вопрос одновременно с моим, оба — достаточно агрессивные, вот только я имел право на агрессию за вторжение в мое личное пространство, он же абсолютно никакого права на такое не имел. Это все просто напрочь убило мою эмоциональность, несколько секунд я тупо смотрел на него, не в состоянии подобрать слов, чтобы начать снова. — Если я могу чем-то помочь вам — приходите в рабочее время, предварительно записавшись. А теперь — извините, уже поздно и мне пора идти, думаю, вам тоже. Я делаю шаг назад, а его рука ложится мне на плечо. И все, это фиаско, я замираю и теряю всю свою волю и решимость, теряется рассудок, рациональность и все, с чем я сюда шел. Блять, все. — Вы были с ним? А вот этого я не ожидал. — С кем — с ним? — С тем мужчиной, который провожал вас неделю назад. Тут бы вспомнить еще, кто провожал. Хотя ладно — кто же, как ни Тео. Как раз перед тем, как мы окончательно рассорились. Честно говоря, сперва я взбесился. На какую-то долю секунды мне захотелось дать ему по лицу за весь тот ужас, что он творил и творит, за то, что лезет в мое пространство и жизнь, наорать и уйти, однако потом до меня, собственно, дошло, что происходит. — Этот человек — мой коллега, и я более не виделся с ним, — пояснил я тоном, каким обычно разговаривают с людьми в больницах. — Вы ждали меня, чтобы спросить об этом? — Нет, я ждал, чтобы поговорить и пригласить вас куда-нибудь. Ну все. Тут я попал конкретно и абсолютно. «Влюбленность» во врачей — явление нередкое, не сложное и очень понятное. В психологов/психиатров/психотерапевтов — тем более. В случае же Адалара этого еще и можно было ожидать — с детства ему не хватало внимания со стороны отца, понимания и элементарных разговоров. Чего вдоволь хватало на моих сеансах. Ужасная ситуация. — Простите, но нет. Однако я могу принять вас в рабочее время. И, будьте добры, прекратите меня преследовать. Он замирает и прищуривается, долго молчит и смотрит, и в тот момент я так же стою, замерев, слышу, как где-то далеко в ночи воет сирена скорой помощи. Внезапно до меня доходит, что даже, если он откажется сейчас — я ничего не смогу сделать. У меня не хватит никаких сил, чтобы помешать ему, придется уступить, сдаться, подчиниться его прихоти. Однако мне крупно повезло - в какой-то момент его пальцы разжались, он наконец отвел взгляд и отступил. — Я приду завтра. То есть, уже сегодня. Отлично. Я поднимался на свой этаж, находясь в крайней степени морального истощения. В этот раз я победил. Я каким-то невероятным образом настоял на своем так, что он послушался и ушел, у меня неожиданно для себя самого получилось. Просто невероятно. С этим удивительным осознанием я пролежал в ванне еще некоторое время, где благополучно себя осадил. Так-то никакой победы не было и в помине. Все, что я сделал — защитил свою жизнь, отразил одну небольшую атаку, не более того, хотя тут желательно было напасть самому и атаковать до тех пор, пока он не поймет, не отстанет. Но у меня не было шансов против него, это было осознано и переосмыслено столько раз, что я решил не концентрировать на этом внимания снова. В ту ночь спать оставалось пять часов. Было холодно, и мне снились кошмары.

***

А утром… Кто бы мог подумать о том, что случилось утром. Я лично — точно не мог. Утро началось с того, что я неожиданно проснулся в темноте. Будильник звенел в обычное время, просто за окном было темно. Только тогда до меня дошло, что за своими истериками и психозами я не заметил прихода настоящей осени. Темной, одинокой, холодной и мрачной — прямо как моя жизнь. Я одевался в темноте, варил кофе при мутном рассвете, выходил из дома в тумане и с термокружкой, надеясь хоть как-то обогреть руки в этом кошмарном холоде, и, честно говоря, настолько не выспался после этих нескольких часов сна, что не ожидал подставы от слова совсем. Более того — в то утро я напрочь забыл о том, что произошло ночью и вышел из подъезда только с осознанием и ощущением собственной раздавленности. Именно поэтому низкий и раскатистый голос, прозвучавший у меня над ухом и произнесший всего лишь безобидное «доброе утро» заставил меня завопить, шарахнуться в сторону, споткнуться о скамейку и грохнуться на асфальт, благополучно пролив на себя полстакана кипятка-кофе, которым я пытался согреться. Согрелся, блять, ничего не скажешь. Что самое веселое — так это то, что мое сердце колотилось как у припадочного не из-за ожога на грудине или падения, вовсе нет. Все веселье было в том, что он снова был здесь, в долбанных восемь утра, стоял и возвышался на два метра надо мной, да еще и смотрел так удивленно, словно это не он секунду назад чуть не довел меня до предынфарктного состояния. Твою мать. — С вами все в порядке? Он протянул мне руку, но я шарахнулся назад с видом психопата, поднимаясь самостоятельно и очень даже резво. — Что вы здесь делаете?! — Я пришел проводить вас до работы, — совершенно спокойно заявил он. При этом посмотрел на меня, как на больного, коим я, в принципе, уже и являлся. Но я хотя бы попробовал включить голову. — Я в состоянии дойти сам. Оставьте меня в покое. Мы, вроде, договаривались, что вы придете на сеанс? — Не договаривались. Но… Но… Уже на этом моменте я понял, что если сейчас продолжу с ним спорить — истерику точно сдержать не получится. И я замолчал. Кое-как отряхнул пальто, прижал к себе кружку и поплелся по направлению к клинике, всеми силами сдерживаясь, чтобы не заистерить при нем. Он шел рядом и, кажется, был всем вполне доволен. Даже пытался несколько раз завязать разговор, но я больше не мог отвечать — просто шел с широко открытыми глазами и сжатой челюстью, глядя в лужи с листьями, да прижимая к себе свою кружку так, что она впивалась в ребра через пальто, и молчал. Я снова задумался о том, как хорошо было бы сейчас все закончить. Просто прийти на работу, запереться и обдолбаться снотворным, или там, не знаю — воздух по вене пустить. Все это настолько захватило меня, что я придумал план собственного убийства, спланировал все так, что меня бы наверняка никто не нашел и не спас, я точно решил, что приду на работу и сделаю это, и… Мне стало так легко. Страх вдруг ушел, я выпрямился, поднял голову — даже улыбнулся, кажется. Потому что я мог умереть. И больше не было бы ничего — не было бы боли и этого всепоглощающего страха перед ним, не было бы отчаяния и апатии, не было бы больше этой усталости, не было бы ничего. И чтобы решить все проблемы у меня был такой простой выход. Нужно было — всего-то — вколоть себе внутривенно несколько кубиков и распрощаться с этим уродливым миром. Лишь одно движение — стоит только решиться, и… — Мы пришли. — А?.. Я медленно отрываю взгляд от вечности, непонимающе гляжу на него. — Вот ваша больница. Вы в порядке? — Я? Я почувствовал, как по моей до этого кислой физиономии расползается улыбка чеширского кота. — Да… Конечно. Спасибо. Мне пора. И, развернувшись, ныряю в дверь клиники, и меня трясет от почти эйфорического веселья. Я не иду на лифт — почти бегом добираюсь до своего этажа, в последний момент чувствуя, что что-то идет не так, кидаюсь в уборную и меня снова рвет. Я сую голову под кран, краем сознания полагая, что это приведет меня в чувства. Не приводит — я начинаю истерично смеяться, понимаю, что это наверняка услышат, бью себя по щеке и начинаю ржать еще больше, пока не приходят слезы. Еще минут пятнадцать сижу на полу в сортире, попеременно рыдая и снова смеясь. Выхожу и принимаю успокоительное.

***

Я успокоился. Снова принял и снова успокоился. В этот день наконец пошли люди. Я сидел за своим столом, пытаясь отогреть руки о чашку чая, когда в кабинет вошла первая за сегодня девушка. «Депрессия», — с ходу предположил я. В принципе — не ошибся. Не знаю, уж, почему, но едва она вошла, я точно понял, что с ней. Может, просто напросто привык видеть в зеркале похожее выражение лица. — Мне посоветовала обратиться к вам подруга, — сказала она, едва сев в кресло. — Говорит, вы помогли ей. Я еще и кому-то помог в таком состоянии. Что за замечательный человек. Я хотел было уточнить про подругу, однако она продолжила, говоря с такой скоростью, словно боясь, что я ее прерву или заткну. — Я здесь вроде как анонимно, и никто из моих родных не знает, что я здесь. Никто из них не понимает, говорит, я выдумываю все и просто от скуки страдаю. Только вот Эли в курсе, — девушка, что приходила ко мне с булимией, — Только она понимает. Говорит, нужно что-то делать с этим, и что это ненормально, но мне кажется ненормально мое поведение в сложившийся ситуации, ведь все в принципе обычно, и какой-то мере это был мой выбор, так что толку от всех этих страданий, если я сама их выбрала? — Не могли бы вы рассказать больше о самой проблеме? Ох. Кажется, именно этого вопроса она и ждала. — У меня ребенок. Почти годовалый, — послеродовая депрессия? — и это просто ужасно, я не знаю, что со мной не так, но я так больше не могу. Каждый чертов день одно и то же, ничего не меняется на протяжении года, это словно один день, записанный на пленку и прокручиваемый раз за разом, столько раз, что ты знаешь все наперед. Я почти не сплю. Я ем какую-то хрень. Я живых людей вижу только по телеку! И вся жизнь скатилась только до стирки-уборки-готовки-кормления и сна по три часа! И у меня бы, возможно, было время на что-то еще, но ведь есть еще и муж. И когда он приходит со своей работы, где он на протяжении восьми часов тупит в офисе в монитор и заявляет, что он устал, поэтому готовлю я, мне просто хочется убить его. Он устал! Он работал! А я дома, судя по всему, пасьянсы раскладывала? Он, кажется, даже не понимает, откуда на нашей кухне жрачка для него берется. Для него это все так просто — «ну ты же в отпуске, приготовь, у тебя же целый день». Целый! Мать его! День! Какого черта?! Многие считают, что одной тяжело — черта с два! Если у тебя муж — считай у тебя два ребенка, один из которых — вечно ноюще-нудящий и жалующийся кретин. Как вы поняли, это я не про мелкого. У меня не хватает времени ни на что. Друзей у меня и до этого было немного, а теперь и вовсе все сократилось до одного человека. Порой я думаю о том, что бы, собственно, сделала, если бы у меня был свободный день, и знаете, что? Я бы его проспала. Я бы, блять, проспала весь этот гребаный день, и спала бы еще, пока меня не разбудили. Раньше… Раньше все было иначе. Раньше мы каждый день куда-то ходили. Никогда не было такого застоя, а теперь мой мозг варится в бесконечном переосмыслении того, что произошло за день, пытается найти что-то, за что можно зацепиться и не находит. Вы и не представляете, как это ужасно. И знаете, что самое тупое? Остальная моя семья. Кто до родов был горазд кричать, что они позаботятся-помогут-будут рядом? Они. И кто слился через месяц? Не сложно догадаться. И когда я пытаюсь объяснить им все это они орут, что я эгоистка и думаю только о себе. Все как один заявляют, что растили меня «когда еще тяжелее жилось, без стиральных машин, горячей воды и прочего», что я просто не нагулялась и так далее. Но разве это не нормально — быть в меру эгоисткой? Разве не нормально хотеть хоть немного жить для себя, а не для кого-то? Мне вешали столько лапши на уши относительно того, какое это большое «счастье», но на деле это — одно большое наебалово. Где счастье? Чему радоваться? Не говоря уже о проблемах со здоровьем, которые все это принесло с собой. И знаете, все те, с кем я встречаюсь на прогулках… Все словно из другого измерения. Все такие милые, сюсюкающие и счастливые до тошноты, а я… Я не чувствую ничего. У меня просто маленький, не особо красивый и не особо умный человек, к которому я ничего не испытываю кроме, возможно, отвращения и раздражения временами. А мне говорят, что я должна его любить. Но я не могу! Мне всего двадцать два и я чувствую только, что он заберет всю мою жизнь. Если бы я знала, что будет вот так — никогда бы на такое не пошла. У нее закончилось дыхание, она опустила голову на руки, пропустила волосы через пальцы и снова подняла на меня глаза. — Знаете, — начал я, подождав и убедившись, что она не захочет продолжать. — Такое состояние — не редкость среди молодых родителей, так что относительно этого можете быть спокойны. Есть ли еще что-то помимо этого, что не устраивает вас в семейной жизни? Она на секунду задумалась. — Да, безусловно. Секс. У нас участились скандалы по этому поводу. Он, видите ли, не понимает, что человек может больше хотеть спать, чем что-то еще. Обижается. Тоже мне. — Я мог бы поговорить с вашим мужем, если бы удалось убедить его прийти. — Ага, только вот не удастся. Он не знает, что я здесь, и никогда не пойдет сам. Увы, она была права. Наше общество пока что никак не хотело понять суть послеродовой депрессии, не говоря уже о какой-либо поддержке. У моей пациентки царил явно патриархальный уклад в семье, так что от мужа, если конечно, он не придет, помощи ждать не приходилось. Стало быть, вариантов было немного. — Вы кормите ребенка грудью? Я могу выписать вам антидепрессанты нового поколения, почти без побочных эффектов, однако так или иначе нужен перевод питания. Они начнут действовать недели через две. — Об этом не беспокойтесь — я кормлю смесями. Я попробую уговорить мужа прийти к вам, но вряд ли он послушает. Можно я приду еще раз? — Конечно. — Я запишусь на следующую неделю. Получив рецепт на таблетки и распрощавшись она ушла немного веселее. И не из-за таблеток — просто ее наконец выслушали. Это было необходимо всем нам, и я отлично знал, каково это — жить в абсолютном молчании, когда никто из твоей семьи просто не способен тебя понять и выслушать. Я сел за стол, опуская голову на руки. Было бы неплохо, если бы и у меня сейчас нашелся человек, который способен понять и выслушать. Было бы очень славно. По стеклу барабанил дождь, в кабинете стоял дикий холод — отопления все не включали, я сидел в свитере и халате, замотавшись в шарф по нос, когда мне в голову пришла идея. Так ведь и меня могут выслушать, наверняка могут. Это было похоже на хороший план! Я подождал еще полчаса до обеда, успев принять пару человек, которые пришли за справками для работодателя, накинул уже высохшее пальто и вынесся из кабинета.

***

Прежде всего нужно сказать: такого я не делал никогда раньше и только совершеннейшее отчаянье сподвигло меня на такой ход. Впрочем, я быстро вспомнил, почему я не делал этого раньше. Его кабинет был небольшой и уютный — здесь были пастельные тона и милые шторы, настолько милые, что подходили скорее для какого-то кукольного домика, нежели для кабинета психотерапевта. О да. Я официально добрался до края, и отлично это понимал. Врач, к которому я попал — человек примерно моего возраста, довольно привлекательный, и прекрасно сознающий это, судя по его поведению. То есть, как такового поведения у него не было, он просто вошел, опоздав минут на пятнадцать и сел, однако что-то в нем было такое… Чувствовалось, что он глядит на тебя сверху вниз. Кстати, это отвратительное качество для людей моей профессии, ну да ладно. — Представитесь? Одно из преимуществ этой клиники — сюда можно прийти без карты и паспорта, совершенно анонимно. — Алан. — Что ж, Алан, расскажите, что привело вас сюда. Ох, он сам попросил. Я открыл было рот и готовился «излить душу» прямо как моя сегодняшняя пациентка, но внезапно понял, что слова не льются. В голове была просто сухая констатация фактов, я банально не мог ему рассказать… Всего, что чувствовал. Потому что — взглянем правде в глаза — он очень тупой. Это видно сразу. Ну да ладно, я все же пришел сюда. — Видите ли, — я начал очень даже неплохо, — Я гей. И так вышло — некоторое время назад на меня было совершено нападение. Я был в клубе с… Со знакомым, мы выходили и на нас напали. Так вышло, что моему знакомому удалось уйти, а я подвергся сексуальному насилию со стороны другого мужчины, с тех пор у меня начались проблемы с психикой и сном, панические атаки и депрессивные состояния, я пережил нервный срыв и испортил еще одни отношения. Но суть в том, что тот человек, что напал на меня с чего-то решил, что может подружиться со мной и уже третий день преследует меня, что возвращает меня к еще одному нервному срыву. Я замолчал, задумался, и понял, что в принципе, сказал достаточно. И я поглядел на него. И чуть не засмеялся. Не то, чтобы я сильно разбирался в мимике или невербальном общении, но эту эмоцию определить мог даже я: отвращение. Слегка приподнятая верхняя губа, морщины у носа, чуть сведенные брови. Углы губ напряжены и слегка приподняты — явное выражение презрения¹. Ну хоть скрываемое, и на том спасибо. — Так… — он коснулся пальцами носа. — Вы хотите, излечиться от своего… Гомосексуализма? Ой, блять. Формирует цели психологической помощи на основе своей собственной личности. Отличный человек. Первый признак неквалифицированного специалиста, кстати. Ну, а еще он способен работать лишь в рамках одной культуры, которую он понимает. Тоже такое себе качество. — Нет, — это начинало меня веселить, — Я же сказал, что с этим у меня проблем не было, вот только тот случай… — Вы сказали, — перебил он меня, — что у вас начались психические проблемы после этого, да. Однако я вижу, что проблема гораздо глубже — в вашем детстве. Когда вы осознали себя, как гомосексуалиста? — Гомосексуала, — поправил я. — Лет в шесть, примерно. Я хотел бы получить немного иную помощь. — Гомосексуализм считается отклонением во всех цивилизованных странах. Вы ведь и сами понимаете, что это ненормально. У меня задергался глаз. Господи, да что с ним не так? Кто его пустил сюда? Кто дал ему халат? Может, это переодетый уборщик? Нет, я ожидал худшего, конечно, но не такого же. — Вы знаете, — продолжал он, — У нас есть отличная больница, которая может помочь вам. — Я пришел сюда с нервным срывом и суицидальными мыслями, — рявкнул я, начиная беситься от его тупости, — Как вы можете это игнорировать? Он поднялся, поглядел на меня как на умственно отсталого, обошел и опустил руки мне на плечи. — Дорогой мой, прочитать несколько диагнозов в интернете и приписать их себе — не значит их иметь. Ой, бля-я-ять… — И что же вы предлагаете? — смиренно спросил я, понимая, что тут уже без вариантов. — Больницу. Если вы и правда хотите вылечиться. Бля-я-я. Я согласился, дал ему липовое полное имя, получил направление и скрылся из этого дурдома. Что ж… Теперь я понял, почему многие называли меня лучшим. Если у нас вот такие вот врачи — я даже на смертном одре буду давать им фору. Я возвращался на работу сдерживая нервные тики и смешки.

***

Не успел я вернуться на работу — раздался телефонный звонок. Уже настроившись на то, что приключения мои продолжаются, я поднял трубку и в принципе не ошибся — меня вызывали в школу. Так что я отправился назад, предварительно позвонив Алану и все ему объяснив. Он даже орать не стал. Очень умно со стороны классного руководства звонить мне и просить прийти, не объяснив, что произошло. Притом прийти срочно. Хорошо хоть, школа находилась не очень далеко от дома и клиники, так что я добрался до того, как успел напредполагать самого страшного. В основном у Дрейка не было проблем. Как я уже говорил он был удивительно самодостаточным, умным и независимым человеком, да еще и выглядел просто очаровательным для подростка. Таким никогда не был я, но как-то стал он. Прежде меня вызывали только раз: как-то, когда он был поменьше, за драку, устроенную им, по его словам, из-за гомофобных нападков одного из учащегося. Тогда легкими ссадинами и ушибами отделались оба, я снова приходил к директору, но дальше этого не зашло. Кстати, потом Дрейк еще и подружился с ним. Теперь же оставалось только гадать, что произошло, хорошо хоть — очень недолго гадать. Стараясь выглядеть бодро и более здорово, я шагал по городу по направлению к его школе. Судя по встречающимся мне толпам детей, уроки теперь закончились. Вдруг мне в голову пришла мысль, что где-то там, в школе, Дрейк сидел у кабинета директора, ожидая меня. И я прибавил скорости. Школа, в которую он ходил, считалась одной из лучших в городе. Раньше он ходил в другую, но я вовремя озаботился тем, чтобы выбрать для него что-то более ему подходящее, и в принципе нигде не ошибся — здесь было очень адекватное руководство, и, что удивительнее всего — в меру адекватные дети, по крайней мере, в его классе. Поэтому я не особо переживал из-за встречи с директором — что бы у них не случилось, я мог договориться и разобраться. Когда я вошел — школа уже пустовала. Дрейк и правда сидел у кабинета директора в полном одиночестве, скрестив руки на груди и глядя в пространство. — Привет, — я сел на колени напротив него, пытаясь вникнуть в его недовольное выражение лица, — что с тобой случилось? — А с тобой что случилось? Он глянул на меня. Очень обиженно глянул, и снова отвернулся. — Меня вызвали. Сам знаешь. Не хочешь сообщить мне, за что, пока мне не сообщил кто-то еще? — Нет. Вот это было неожиданно. Хотя… Тут я начинал понемногу осознавать, что происходит. Мне требовалось лишь подтвердить догадку, так что я поднялся, растрепал его волосы и вошел в кабинет директора. Директор — женщина средних лет, как я уже говорил, адекватная и образованная. Так что уже через минуту мне не составило труда получить от нее полную картину произошедшего. — Ваш брат, — начала она, — очень умный и подающий большие надежды молодой человек, вы и сами знаете. И прежде мы и представить не могли, что с ним будут такого рода проблемы. Хотя его успеваемость и поведение все еще на уровне, то, что он сделал сегодня выходит за все рамки. Тут даже мне стало интересно. Что такого он мог сделать? Переспал с кем-то в туалете? Принял что-то на уроке? Завязал ссору со всем классом? Пытался соблазнить препода? Нет, это не в его стиле. Таким был я, но он был совсем другим. — Так что же он… — Он курил, — она сказала это тоном, рассказывающим скорее о том, что он изнасиловал и зарезал шестилетнего. — Курил, — тупо повторил я, все еще не до конца соображая, почему она навела столько мрака перед этим. Вообще-то, я чуть было не спросил «что курил?», но тогда бы проблемы были у нас обоих. — Он не просто курил, Арин. Он курил, стоя на крыльце школы после уроков. Как раз тогда, когда оттуда шли дети и все наши учителя. Наша завуч — а вы ее знаете — сделала ему замечание, и знаете, что он сказал? Что здесь «объявления не висит!» да ее чуть инфаркт не хватил! Я не знаю, как мне удалось не засмеяться прямо там. Потому что ситуация и правда была просто уморительной, если подумать. Но мне нужно было оставаться нормальным и серьезным. Что ж, теперь хоть понятно, из-за чего такой тон. Одно дело — когда тебя застукали на задворках, и совсем другое — встать на крыльце школы. Ох уж этот маленький разрушитель социальных норм. — Вы подумайте только, — продолжала она, — на крыльце! И курить! Мало того, что он обнаглел, так еще и курит, уже в этом возрасте! — Он не курит, — сказал я. Судя по ее непонимающему лицу ей требовались пояснения. — Настоящие курильщики курят на задворках. Здесь же просто показуха. Видите ли, он очень переживал в последнее время из-за того, что все воспринимают его как лучшего ученика и «ботана». Полагаю, этим он хотел просто разорвать шаблон. Вы не волнуйтесь — я обязательно поговорю с ним. Судя по ее лицу — она мне поверила. Ну и славно. — Я очень уважаю ваш род деятельности, Арин, но вы уверены? — Абсолютно. Я отлично его знаю. Обещаю, такого более не повторится. Ох, она и правда поверила мне, судя по ее виду и тому, как легко она отпустила меня. Мне крупно повезло, что моя сказанная от фонаря фраза так ей зашла, потому что — будем честны — это же бред. Чтобы Дрейк переживал из-за восприятия себя другими? Да никогда. Это была причина, наспех придуманная мной, чтобы скрыть правдивую, и очень серьезную: это курение — следствие проблемы в наших отношениях. Говоря простым языком, дело было так. Я игнорировал Дрейка долгие два месяца, несмотря на все его усилия связаться со мной и достучаться до меня. И ему ничего не оставалось, кроме как сконструировать бомбу у меня под носом, взрыва от которой я не смогу не заметить. Он прекрасно понимал, что я не смогу игнорировать его в случае моего вызова к директору, и знал, что для привлечения моего внимания достаточно просто выкинуть нечто неадекватное. Ох, это все и правда моя вина. — Ну поздравляю. Ты теперь герой всех отморозков, — сказал я, когда мы покинули территорию школы, — Наверное, горд собой? — Ты и сам знаешь, что да. Ты, вижу, тоже доволен? Столько лапши ей на уши навешал. Он, хоть и был все еще немного обижен, но начинал язвить — хороший признак. — Мне нужно было сказать реальную причину? — О, а ты даже понял реальную причину? Какой молодец. Это все и правда могло перерасти в ссору, и я решил играть не честно. — Хочешь поесть мороженого? — Хочу, — буркнул он, и снова отвернулся. Ну все, дело выиграно. Когда дело касается его — я отличный манипулятор. По крайней мере, я знаю, куда вести разговор и что делать, чтобы ничего плохого не вышло. Но если что во мне и было хорошего — с ним я был честным манипулятором. Поэтому там, за столом с вазочками мороженного я рассказал ему о том, что приключилось со мной за эти два месяца. Не обо всем, конечно — я рассказал, что на меня напали и избили, рассказал про панические атаки и срывы, про темноту и ссору с Тео, о последствиях моего состояния для работы, и про маленького Эрика, от которого отказалась мать, и про Алана, и про сегодняшнего психиатра — почти про все, исключая из этой истории лишь то, что связано с Адаларом. И он понял. Он понял и перестал злиться на меня, и мы поговорили как раньше, и с ним все было хорошо. Хоть с кем-то в этой дьявольской истории все было хорошо. И мне снова на секунду захотелось жить ради него.

***

Я вернулся на работу после той вылазки в школу с замечательным настроением и легким сердцем. Принял еще двоих, потом снова пришел маленький сын Адалара с женой, но даже это меня не сильно расстроило, после — сел за отчеты. К вечеру я немного попришел в себя — вспомнил, что он наверняка будет ждать меня у выхода с работы, поэтому ушел по запасному выходу, без лифтов, но с лестницами, и отправился домой надеясь, что сегодня смогу избежать его. Что ж… Не избежал. В тот вечер я решил воспользоваться тем, что у меня отличное настроение, никуда не идти и побыть дома с Дрейком, но как всегда мои планы шли в разрез с реальностью. Я встретил человека, с которым часто проводил время раньше. Человек этот был не особо умным, но по ночам с ним было весело. У него, судя по всему, тоже остались хорошие впечатления обо мне, так что он решил во что бы то ни стало уговорить меня «потусить» с ним. Моя же беда только в том, что я согласился. Ох. И мы пошли с ним в клуб, где раньше отдыхали. Я по тупости забил на то, что рядом может быть Адалар. Очень зря расслабился и забыл, что он каким-то невероятным образом всегда знает, где я и появляется там же. В принципе — за это и отгреб. Потому что когда я вышел с моим человеком — наткнулся на него. Прямо, как и в тот раз. И я даже теперь не в состоянии детально описать то, что тогда началось. Он… Он так орал. Орал о том, что ходит за мной уже неделю, а я отшиваю его, и о том, что если мне любой сойдет, то сойдет и он, и о том, что если бы я дал ему шанс — он бы показал, что с ним мне бы было лучше, и о том, что я права не имею так с ним поступать, и что врач я херовый, если так обхожусь со своими пациентами (что?). Он орал о том, что я сам его сделал, и если уж так — теперь он — моя проблема. Нужно признаться, меня сорвало тогда, я начал совершенно истерично отвечать ему. Уж и не вспомнить, что. Просто нес какую-то чушь, наверное. Одно помню точно — я сказал, что упеку его в дурку, если он не прекратит преследовать меня. Я не знаю, пытался ли он успокоить меня далее или просто психанул. Я ясно видел, как он заносит руку. Но я не успел отклониться — мою щека вспыхнула, я упал на асфальт, все во мне замерло и оборвалось от его удара, и я перестал сопротивляться. Меня здесь просто не было. Поэтому, когда он резко поднял меня за плечо, я не сопротивлялся. Поэтому когда целовал и сжимал мои плечи — я не сопротивлялся. Поэтому я шел за ним в гостиницу — хотя меня трясло, — и не сопротивлялся. Все. Все, блять. У меня не было совершенно никаких сил, поэтому так вышло. Я сдался. Я просто не мог отказывать ему, потому что он уничтожил то немногое, что еще звалось моей волей, потому что он так пугал, потому что это был он, потому… Потому, что хотел боли. И смерть была больше не страшна. Что тут сказать — такого у меня не было никогда. От того, как он развернул меня и тянул за волосы назад, заставляя запрокидывать голову, от того, как сжимал рукой мои руки — болезненно, до синяков, от того, как резко двигался, рыча, каждый раз, когда я пытался отстраниться, от его укусов, от всего этого я просто плыл, терял себя, забывался в этом безумном облаке боли и подчинения. Он хотел сдерживаться, это было видно, однако в итоге… В итоге все было почти так же, как тогда, впервые. У меня не было и шанса вырваться из его объятий, но различие здесь было в том, что именно в тот момент — я не хотел. Потому что это был, мать его, лучший секс в моей жизни. Он был таким… Совершенно удивительным. Сильным, чувственным, таким… Невероятно разрушающим для меня. Это было сродни моральному самоубийству, но правда была в том, что я так хотел этого. Он был резок. Он делал больно. Он был собственником. Он обожал власть. Любил кусать и подчинять. Он был честным. Он, в отличие от Тео, был честным. Ну что тут еще сказать? Я хотел умереть — отлично, этим я убил себя лучше любых таблеток.