Серость

— Вы говорите, ваш муж… Я за столом, как и всегда, за окном — дождь, я сгибаю пальцами пальцы и поправляю рукава — на запястьях синяки, на скуле — тоже, но замазанный. Очень хорошо, судя по тому, что никто ничего не заметил. — Имеет любовницу. — Да… Простите. Давайте все же обсудим, как вы к этому пришли. «- Послушай… Ты должен послушать. Ты не понимаешь. Ты считаешь — я знаю, — что все это какие-то психические штучки. Он лежит на боку, его рука — на мне, он смотрит мне в глаза, а меня трясет, от всего, что было, от его голоса, от темноты — я просто в шоке от всего, хотя он и не сделал мне больно, с ним вроде безопасно, но успокоиться я не могу. — Но ты смотришь только со стороны своей профессии. Я хочу сказать — ты не поймешь, если не захочешь. Ты считаешь, все это — выдумки или проблемы. Но ты не знаешь, как я раньше жил. Ты просто не можешь понять, что сделал для меня. Как жила моя семья. Как я сам жил». — Понимаете, он часто задерживается на работе. Ну это же ненормально, да? Он может просто задержаться на час, спокойно, хотя когда приходит — ничего типа помады или духов нет. Он сам говорит, что у него нет времени на еще одну женщину, что даже на меня толком нет, но они же все это отрицают? «- Знаешь, в детстве отец рассказывал нам сказку. Он всегда рассказывал только ее одну. Про маленького духа из нижнего мира, которого привели в верхний, светлый мир и он не знал, как там жить. Он все портил, потому что в нижнем мире они не могли жить иначе. Высшие духи были добры к нему, но он не умел жить по их законам и в итоге вернулся к себе — но теперь не мог жить и там. Он не знал, что делать. Не умел жить по новому, но узнал новую жизнь и не мог по-старому. Когда мы впервые встретились я не думал ни о чем таком, но когда ты общался со мной на сеансах — я вспомнил эту сказку. Понимаешь? Я внезапно понял, что мы с тобой жили в совершенно разных мирах, и наша встреча тогда… Мы никогда не должны были пересекаться. Тогда я начал понимать, как все было с твоей стороны. Я нечасто разбирал дела об изнасилованиях, но я подумал о тебе и взял показания жертв — просто изучить. Сперва я не представлял, что у тебя может быть так же. Я думал — ты же гей, тебе нравятся мужчины. Но когда я начал читать об этом я все понял. Я был тем самым маленьким духом, и я все испортил. Я хотел объяснить тебе все это, но ты не хотел слушать. Я хотел извиниться — но ты был с тем мужчиной. Я не хотел пугать. И не хотел бить. Я хочу, чтобы ты понял». — На выходных он всегда дома. И с детьми общается и все, но вот что-то в нем есть такое… Видно, что он что-то скрывает, понимаете? Ведь не может мужик быть таким идеальным. Мне все подруги говорят — или по бабам ходит, или игрок, или алкоголик. Но он не играет и не пьет. Вот я и подумала приведу его сюда, а если мы вместе походим — вы точно поймете. «Он прижимает меня к себе и я утыкаюсь лицом в его плечо. Мне должно быть страшно, я знаю, должно, но я абсолютно выгорел и существую только настоящим. И пока мне тепло, пока синяки от него не проявились, пока его голос не гремит — лишь приятно шелестит с дождем — мне не страшно. И в этом припадке нормальности я могу поговорить с ним. — Я не смогу продолжать. Ты все усугубил, когда я вижу тебя — ловлю панические атаки, кошмары после встреч и нервные срывы. На сеансах я был обдолбан — только это и спасало. И все, что было вне сеансов только усугубляло дело. Я не могу продолжать. И не хочу. То, что ты считаешь чувством — искаженный перенос. — Ты так и не понял, - какая же тяжелая у него рука, из его объятий и правда не вырваться, — Ты привел меня в верхний мир. Ты показал, что можно по-другому. И я знаю, почему и за что люблю тебя. — Ты даже не знаешь меня вне сеансов. — Ты так думаешь? Я знаю, что ты учился в лучшем универе нашей страны на психфаке, знаю, что был в отношениях с твоим руководителем по практике. Знаю обо всех экспериментах, что ты ставил, знаю, что ты всегда защищал право геев оставаться ими, даже в своей работе, знаю, что у тебя проблемы с сердцем и тебе запрещено пить кофе, но ты все равно пьешь его, знаю, что у тебя есть только одна подруга и она неподкупна в плане распространения информации, знаю так же, что ты отличный специалист, но с начальством на работе не в ладах, а еще спал с одним из ваших врачей. Знаю, что ты обожаешь и идеализируешь своего брата и что с остальной семьей у вас проблемы. Я юрист, Арин, я могу найти все и по всем, если захочу. И это далеко не все. Так что тебе лучше понять — я знаю, кого я люблю, за что и почему. Я настолько задолбан, что у меня нет сил удивляться. Просто подумал, что в теории это должно быть очень напрягающе и страшно, прижался к нему и заснул. А когда проснулся — его уже не было. Я бы решил, что все это было лишь сном, но букет, обосновавшийся на тумбочке у кровати и записка на нем говорили о том, что все было на самом деле.» Букет и теперь был перед глазами. Несколько больших белых с голубой сердцевиной лилий, и какие-то странные зеленые лиственные вставки. Мне не случалось получать букетов прежде и я не придумал ничего лучше, чем принести его сюда. Эти цветы на моем столе удивительно не вписывались в общую черно-серую картину мира в кабинете и за окном. Они были чем-то странным, непонятным и удивительным, чем-то совершенно немыслимым, чем-то, что нельзя просто осознать. Букет был ярким, светло-зеленым пятном во всем этом сером мире, он привлекал к себе взгляд, призывал, чтобы его заметили среди этого тумана, и рассеивал туман своей яркостью. Он был совершенно неповторимым. Может, на то и был расчет Адалара. Может, поэтому меня совсем не напрягло то, что он узнал даже о моих любимых цветах. Как это ему удалось, спрашивается? Женщина передо мной продолжает нести какую-то чушь, я пытаюсь сосредоточиться, но не могу, все мои мысли возвращают меня во вчерашний вечер и то, что случилось после. На утро. Его уже не было тогда, хоть я и проснулся на три часа раньше, чем следовало. Сперва все было нормально, я отправился в душ, включил воду и меня неожиданно накрыло. От ужаса стало трудно дышать, меня качнуло, я ухватился за стену и сполз на пол, затем, чтоб обхватить руками колени и закрыться от всего этого, но страх не отступал — напротив, все только усугубилось — пространство поплыло и я грохнулся на бок, зажмуриваясь, зажимая рот ладонью. Не орать, орать нельзя, только не орать. Я не закричал тогда — это была не первая моя паническая атака, я прекрасно осознавал, сколько это будет длиться. Просто пролежал, пока это не закончилось, заставил себя все же принять душ, немного успокоиться без медикаментов. Существует множество теорий о происхождении панических атак. В моем же случае — это симптом подавления личностного конфликта, не имеющий эмоциональной развязки. Я подавлял себя при нем, и вот результат. Нервы сдавали, такими темпами я начну срываться на пациентов. Я вышел из-под теплой воды спустя час, окончательно успокоившись. Только тогда заметил букет. На смену страху пришло удивление, затем — когда я прочел записку — тупая и больная улыбочка на моем лице, затем — снова паника, уже из-за собственной маленькой радости по поводу букета. Какого черта? Как у меня еще не атрофировалась способность радоваться? И почему я рад… Этому вот? Так нельзя. Так просто нельзя. Я где-то слышал, что если воспитывать собаку жёстко чередуя «кнут» и «пряник» она вырастет совсем неадекватной. В тот момент это было единственным, что пришло мне на ум. Но как мне нужно было реагировать на букет после всего произошедшего? Я понятия не имел. Но точно знал, что такими темпами попаду в больницу, потому что если вдруг меня хоть раз накроет при Алане — он ждать не станет. — Привет. Я звонила вчера, да ты не поднял. У тебя все нормально? — Вполне. — Я это к чему. Какой-то хмырь вчера допытывался до меня, желая узнать о тебе. Денег мне предлагал. Я, конечно, ничего никому не сливаю, но N-ной суммы, которую мне предлагали хватило бы на неплохо покутить. Но мы люди честные, нам грязных денег не надо. Так что с тебя ужин. Или обед. Решай сам, я не против. — Я буду свободен на следующей неделе или завтра утром. — Тогда еще договоримся. Я узнала про ребенка — как я и говорила, ты вполне можешь его усыновить. Ты пойдешь перед этим общаться с ним и персоналом интерната? — Полагаю, да. Тебя позвать? — Ага. Может и я себе кого пригляжу. Кажется, кто-то в настроении. Она положила трубку, я некоторое время залипал в пространство. Что ж, он говорил, что нашел обо мне кучу информации, но удивительно то, что он ее покупает. Впрочем, его можно понять. Внезапно меня коротнуло. «Можно понять»? Блять, да что со мной не так. Его нельзя понять, он меня преследует, ему плевать на мои слова, и мой секс с ним ни в один раз не был добровольным. Такого никогда нельзя понимать, а если и начинать это понимать то мы скатимся до стокгольмского синдрома! ¹ Где-то в семидесятых в Стокгольме два человека захватили группу людей и на протяжении недели держали их в заложниках. Все бы ничего, случай не нов, вот только удивительное дело — к концу их пребывания в таком положении, когда дело подходило к развязке и людей освободили они стали заявлять, что ничуть не боялись своих рецидивистов, напротив — чувствовали себя с ними в безопасности и действия полиции вызывали куда большее напряжение. В принципе все это было вполне применимо на мой случай, и грозило мне… Не очень хорошими последствиями. Я бессильно опустил голову на руки. Это все выматывало настолько, что ничего мне сейчас не хотелось, кроме как оказаться дома, забиться под одеяло в углу кровати и спать, просто быть где-то, но не здесь. Я уже даже не надеялся на то, чтобы спать без кошмаров, мне просто хотелось бы отключиться, потому что я банально не чувствовал в себе сил жить. Выходной завтра, лишь один, всего один день на то, чтобы отдохнуть, отвлечься и восстановиться, и снова шесть бесконечно долгих, утомительных и разрушающих дней, и отпуск так далеко. В моей голове проползла мрачная мысль о том, что такими темпами я не доживу до отпуска, а если и доживу, то только затем, чтобы благополучно провести его в больнице. Внезапно мне подумалось даже, что больница — не такой уж плохой вариант, я перестал воспринимать ее как раньше и был совсем не против, чтобы меня обдолбали как того бедного ребенка. В какой-то мере лучше больница, чем я сам. После нее по крайней мере был шанс выжить. Я думал обо всем этом, но это все равно оставалось лишь заслоном для настоящих мыслей, пульсирующих в подсознании: Адалар, Адалар, Адалар, Адалар, Адалар. Все произошедшее было чем-то немыслимым, не укладывалось в голове и пускало ядовитые корни во все остальные мысли, парализуя, не давая думать ни о чем другом, проникая в любую отвлеченную мысль ассоциацией, заражая и превращая и ее в мысль об Адаларе. О том, что произошло. Совершенно невозможно отвлечься, когда ты поднимаешь голову, видишь плед на диване, и вспоминаешь, что пару сеансов назад Адалар приходил в рубашке такого же цвета, находишь книгу по консультированию жертв домашнего насилия — и тем паче вспоминаешь его, не говоря уже о таких кричащих вещах, как букет, синяки на руках и боль от них, и засосы… Мои засосы. Сегодня утром, обнаружив в зеркале нечто подобное и поначалу не отличив их от синяков, я долгое время думал, применять ли к ним мои навыки визажиста, или оставить. В итоге применил, но все равно помнил о них, они заставляли то и дело касаться пальцами шеи, словно проверяя не вспыхнут ли они болью, как все остальное, проверять… Их наличие. Мне ставили засосы только раз в жизни. Тот, первый человек с которым я спал. И вот теперь Адалар. Я не знал, зачем это было тогда, но точно знал, зачем это было теперь. Засосы в случае Адалара — как наглядная демонстрация его собственничества. Что-то, вроде «не подходите, мое». Что-то, кричащее, что-то, что нельзя было не заметить, прямо, как этот букет, прямо как его удар, прямо как он сам. Прямо, как он сам. И как ночь, которую просто нельзя было выбросить из головы, как смесь дикого, животного ужаса, смешанная с возбуждением, подчинением и абсолютным смирением с ситуацией. Это пугало более всего, потому что я точно знал: реши он убить меня в тот момент — я бы не стал сопротивляться.

***

В больнице было тихо. Я намеренно пришел в то же время, чтобы мы могли побыть вдвоем и поговорить, и снова попал на прогулки. Его руки были в синяках от уколов, под глазами образовались темные круги, голос стал еще более тихим и отдаленным, и сам он все меньше походил на того юношу, которого впервые привели ко мне на сеанс после попытки суицида. Он медленно становился лишь тенью. Просто маленькой тенью самого себя, и внезапно я с ужасом подумал о том, что он может совсем исчезнуть здесь. — На самом деле, — говорил он, — здесь не плохо. Есть хорошие врачи. Особенно санитарки — такие милые женщины. Недавно одна из них принесла мне книгу, — он повел головой, и я заметил небольшой том Мольера на тумбочке, — Другие две постоянно приносят мне что-то сладкое. Я с ними подружился, вроде как. — Что же ваша семья теперь? Он, до этого глядевший в пространство, бросил на меня быстрый взгляд. Его глаза и в прежние времена казались большими, а теперь за счет его похудения и впалых щек стали совсем уж невероятного размера. Как два огромных, синих озера. — Они не заходят. Знаете ли… Я для них теперь вроде как позор семьи, или может просто не знают, что говорить в такой ситуации. Я бы и сам не знал, наверное. Не могу такого представить. Но я бы приходил. Я уверен, что приходил бы. У вас есть дети? Я чуть улыбнулся. — Нет, но со мной живет брат. — Вы не боитесь за него? — спросил он глухо, снова переводя на меня взгляд. Абсолютно заторможенный и расфокусированный, нужно сказать. — Я боюсь за него более, чем за кого бы то ни было. — Но вы бы пришли? Даже, если бы злились? — Я бы пришел. Уверен, ваша семья придет. Сейчас они в смятении, очевидно, но пройдет какое-то время и они придут. — Я здесь три недели. За это время ко мне заходили только вы, более никого. Самое обидное то, что никто не может сказать, сколько мне осталось. Я спрашивал даже у санитарок, но и они ничего не знают. Но разве можно не иметь вообще никакого представления? Я… Я, признаться, устал здесь быть. Здесь странно, тихо, и время словно застыло, люди все как убитые, это вижу даже я, здесь просто нет никого. Хотя… Там тоже пусто, кого я обманываю. Он уныло повел плечами, завернулся в одеяло и прислонился спиной к стене. — Простите. Я, наверное, зря вас позвал. В смысле — у вас такого хватает и на работе, да? Просто мне нужно было поговорить с кем-то, нужно было, чтобы кто-то узнал о том, что произошло. Я не хотел вас напрягать. — Вы не напрягаете, — успокоил я его, — Я хочу помочь. И помогу. — У вас… Вы когда-нибудь пытались умереть? Ох, Дерек, ты и не представляешь, какой это актуальный вопрос. — В детстве у меня было много мыслей об этом, но до реальных попыток не доходило. Разве что как-то я спрыгнул со второго этажа, но это было только ради перелома, чтобы меня не отправили в лагерь. Он рассмеялся, и у меня отлегло от сердца — мне казалось, он разучился смеяться. — А почему вы хотите сейчас? — С чего вы взяли, что я хочу? — Вы выглядите так. — Как — так? — Я не знаю, — он снова дернул плечами, — Просто я знаю, как выгляжу я, и видел, как выглядят те, кто лежит здесь, рядом, по тем же причинам. Есть что-то общее между мной и ими, и нами и вами, понимаете? — Полагаю, вы можете распознавать некоторые эмоции по лицу, или что-то вроде. Он неопределенно пожал плечами. — Вы не ответили. — Я не хочу. Просто устал. Слишком много работы и слишком напряженные отношения с начальством. — А синяки? Да уж, ничего от этого маленького Шерлока не скроешь. Я коряво слил тему, Дерек снова поглядел на меня взглядом, пробивающим душу и снова замолчал. — Я уже не хочу, чтобы они приходили. И возвращаться не очень хочу. Честно говоря… Не могу представить, как теперь вернуться. Здесь совершенно особое пространство, мы сидим здесь и остального мира словно и нет, и мыслей о возвращении тоже. Но чем оно ближе — тем нагнетающее. После месяца — а то и двух здесь — как вернуться? И ради кого? Никто ведь не приходил. И… И не придет. Я так давно не видел реальных, живых людей. Простите, я имею ввиду — вы словно сливаетесь с нами, я уже говорил. Ну спасибо. Сливаться с толпой суицидентов и прочих больных — это так по мне. Впрочем, Дерек не открыл мне Америку. — Вам нужно познакомиться с моим братом, — неожиданно для себя сказал я, — вы одного возраста, и — я уверен — отлично поладили бы. Он как никто другой подходит под ваши слова о «живых» и «реальных» людях. — Но разве его пустят? И… Он не захочет. Его вопрос был задан тоном человека, который в принципе уже ни во что не верит и не желает надеяться. Я заверил его, что Дрейк обязательно придет, и не пускать его сюда нет никаких причин. Внезапно мне подумалось, что теперь ему и правда может помочь лишь кто-то «живой».

***

Я успел съездить в больницу во время своего предполагаемого обеда и вернуться на работу вовремя. Встретил Тео внизу, видимо, он тоже возвращался, и мы оба не изъявили никакого желания ехать вместе, так что он развернулся и отправился пешком, я поехал, умудрившись застрять между этажами минут на десять прежде, чем лифт снова пошел, так что я все равно сумел опоздать. А когда я пришел к кабинету, у него уже сидел Адалар. Машинально я снова коснулся пальцами засосов на шее, что, видимо, не укрылось от него. Он улыбнулся и с хозяйским видом опустился на диван. — Как ты себя чувствуешь? — Нормально. Увы, это все, на что меня хватило. Короткий и сухой ответ, но не потому, что я не хотел говорить с ним, (хотя я, может, и не хотел), а потому, что его появление вновь запустило в моей голове цепочку воспоминаний, которые я прокручивал утром и от которых смог избавиться на время посещения Дерека в больнице. Один только его вид снова все путал и менял, заставлял метаться между своими чувствами, не понимая, где реальность, где — вымысел, снова заставлял рефлексировать, просто не давал прийти в себя. Я снова вспомнил все, что он говорил ночью. Сейчас он почти не выглядел пугающе. То есть, нет, он был все такой же, но что-то было не так. Я подумал о том, что впервые за долгое время могу его понять. Наверное, поэтому в данный момент я не скатывался в истерику — он просто вызывал дрожь, вот и все. — Тебе понравились цветы? «В темноте многого не увидеть, но чувствую его дыхание на своей шее и руки на своих руках, и сейчас он еще больше, чем прежде. Одной рукой может сжать мои. Его лицо… Его взгляд я вижу. И знаю, что так на меня никто никогда не смотрел. Никто никогда не был настолько увлечен мной, никто и никогда не смотрел на меня… Вот так. И это просто лишает воли». — Да. Спасибо. — Я сегодня раньше закончил. Могли бы пойти куда-нибудь. До скольки ты работаешь? — Еще час. «Он кусает, я — целую. Он царапает, и я подаюсь навстречу. Он руководит — я — подчиняюсь, понимаю рассудком, что так нельзя и это нездорово, что не хочу ничего подобного снова и с ним, но подчиняюсь и задаю свой мазохизмотический темп сам — и к черту все. Это ли не похоть? Да уж точно она. И проблема не в ней, совсем нет. Проблема в том, что из-за него у меня совсем едет крыша, в том, что какой-то пока еще здоровой своей частью я понимаю: что-то идет не так. Но вот что — никак не понять». — Давай поговорим, пока нет больных. — О чем? — О том, что делать дальше. «Мои пальцы касаются бархатистого листка лилии: я так давно не трогал живых цветов. И правда, так давно, что и не вспомнить, когда это было. Может, в детстве. И вот этот букет. Только при ближайшем рассмотрении замечаю маленькую открытку, уютно расположившуюся в середине букета. „Я оплатил номер и завтрак, — не успеваю удивиться, в номер ввозят маленький столик с подносом, — Надеюсь, когда его доставят ты будешь в постели. Мне нужно бежать, поэтому не вышло устроить все самому. Извини. И еще раз прости за ту пощечину. И за все в принципе. Встретимся после твоей работы? Я зайду к тебе (предупреждаю, а не преследую — все, как ты говорил).

Спасибо за вечер. Искренне твой, Адалар.“

Откладываю букет и записку, некоторое время сижу в прострации. Мое состояние сейчас близко к когнитивному диссонансу²: я вообще не понимаю, что происходит и не могу представить Адалара… В этой ситуации. Это все просто какой-то абсурд». Я бросил быстрый взгляд в окно. День выдался на удивление хорошим, не было дождя, даже тучи немного рассеялись, пропуская уже заходящее солнце. И все же… Я сомневался. Сейчас мне было не очень плохо, но я знал, что состояние мое может перемениться за минуту. И я решил отказаться, однако, когда дело дошло до моего ответа я внезапно обнаружил, что просто не в состоянии сказать ему «нет». Это… Просто ошарашило меня. В смысле — я не не хотел, я действительно не мог отказаться. И я согласился, договорившись с ним для начала просто пройтись, возможно — через парк, чтобы было время решить. В тот момент у меня сложилось стойкое впечатление о том, что этот вечер пройдет тихо и спокойно, ведь хотя бы один из моих вечеров должен был так пройти. Однако ситуация, произошедшая со мной далее окончательно убедила меня в том, что вечер предстоит веселый. Мы с Адаларом и букетом (я прихватил его с собой) вышли из кабинета, намереваясь выйти наружу и обсудить уже там, что делать дальше и стоит ли нам общаться сегодня. На моем этаже мы зашли в лифт, этажом ниже — зашли Алан и Тео, дверь закрылась и лифт, громко, и как я выяснил минутой позже — предсмертно скрипнув, отправился вниз. И… застрял. Опять. Поначалу никто из нас не понял — все мы решили, что кто-то просто хотел войти. Когда же дверь не открылась и Алан несколько раз нажал на кнопку, что не привело ни к каким результатам, до некоторых из нас начало доходить. Что ж, только с моей удачей можно было застрять в лифте с такой замечательной компанией. Нужно ли говорить, что абсолютно со всеми в этом узком, замкнутом пространстве я спал? И атмосфера, воцарившаяся в лифте, когда мы остановились говорила о том, что они, судя по всему, или знали это, или догадывались. Так или иначе, воздух кололо от напряжения, и я тихо радовался, что ко всему прочему у меня нет клаустрофобии³. — Он не работал и до этого, — сказал я Алану. — Я говорил тебе, что так уже случалось в обед. — Я что, должен запоминать все, что ты говоришь? — огрызнулся он, — Я говорил с электриком, он сказал, что со всем разберется! И вообще. По какому поводу праздник? Я прижал букет к себе, раздумывая, стоит ли отвечать на это, однако Адалар лишил меня этой проблемы. — Это разве твое дело? — насмешливо хмыкнул он, опуская глаза. Алан был немного ниже меня и я мог отлично представить, как весело ему сейчас было говорить с Адаларом. — У тебя, вообще-то, жена есть, мудак. И она — моя сестра. — Так и у тебя жена, малыш, — парировал Адалар. Что ж, видимо, у Алана на его фоне развились сильнейшие комплексы по поводу собственного роста и значимости в глазах подчиненных. Только этим я могу объяснить его дальнейшее поведение — он замер, напрягся и вытянулся, прищурился и плотно сжал губы, словно пытался сдержаться, а потом его вдруг прорвало. Он зашипел, как змея, начал плеваться ядом и, кажется, готовился взорваться. В принципе в итоге и взорвался. — О, я смотрю, у кого-то секс был, или чего это мы такие спокойные стали? Думаешь, он дал тебе потому, что ты ему нравишься? Ты действительно настолько тупой? Он дал всем, буквально всем здесь, и это абсолютно ничего не значит, так что прекрати выебываться и сними корону — ты лишь один из многих, кто повелся на эту смазливую рожицу. — И совершенно напрасно повелся, нужно сказать, — резонно заметил Тео. Признаться, тогда до меня не дошло, что происходит — меня все еще немного выносило из-за криков и подобных вещей, а тут еще и Адалар решил поддержать нарастающий скандал, окончательно лишив меня способности сложить два и два. — А ты не много ли о себе возомнил? Напомнить тебе, из-за чего ты здесь вообще, или о том, что я могу на раз сделать так, что ты даже в уборщики не устроишься? Ты здесь — всего лишь маменькин сынок, которого устроили по блату и который диплом, очевидно, купил, а ты, — тут он развернулся к Тео. — Стой в углу и не тявкай. — Ну все, мудак. Это решило все. Алан рванул к Адалару, подпрыгнул и дал ему в челюсть (какой. тупой. главврач мне попался). Признаться, я даже рад тому, что паническая атака, которой я подвергся когда Адалар пошел отвечать ему (и ударил так сильно, что лифт встряхнуло) оказалась настолько сильной, что в купе с ударом, который я получил о стену во время их драки, свалила меня в обморок — смотреть на все это у меня не было ни малейшего желания.