Осколки

Когда мы с Герхардом были еще совсем детьми, бабушка по вечерам рассказывала нам сказки. Я хорошо это помню — поздним осенним вечером, когда все дела сделаны, тетради из школы стопкой лежат на столе, а чай закипает в медном чайнике, бабушка сажает нас на мягкое старое кресло — настолько большое, что мы с Герхардом умещаемся там вдвоем, пускай и с трудом. Ему семь, мне — шесть с половиной, у него острые локти и слегка вьющиеся светло-русые волосы, которыми он прикрывает озорные карие глаза, легко щипая меня за руку, пока бабушка не видит. Я в отместку толкаю его в бок, и он морщится, тихонько посмеиваясь. За окном темно, за окном холодно и непогода. Вот-вот выпадет первый снег. Чай пахнет мятой и малиной — я каждый раз обжигаю язык. Бабушка садится на кресло-качалку и достает корзинку с разноцветной пряжей. Мне больше всего нравятся багровые — я зачарованно смотрю на то, как тонкие нити оплетают мои белые пальцы, когда бабушка просит ей помочь и подержать клубочки. Моя цель — сделать так, чтобы багровая нить не порвалась, не запуталась, не прекращала разматываться, пока это необходимо. Герхард притворяется, что спицы — это шпаги. Бабушка хрипло смеется и убирает седые волосы в аккуратный пучок. Чай остывает, и совсем скоро его уже можно пить. Герхард добавляет в мою чашку мед — на одну ложку больше, чем разрешает бабушка. Она делает вид, что не замечает. Я улыбаюсь. Багровые нитки сжимают пальцы в тиски, проникают под кожу. Я думаю, что же случится, если нитки так и останутся на моих руках — оплетут их, как корни деревьев, как паутина, вымоченная в крови и намотанная на мои слабые детские кисти. — Слушайте, — начинает бабушка, — эту историю мне рассказала моя бабушка, а ей — её бабушка, вы же расскажете своим внукам. Когда-то давно, когда человеческие тени еще говорили со своими хозяевами, если ночи были достаточно длинными, а твари из-под земли иногда наведывались в человеческие поселки, чтобы поживиться поздними прохожими, в замке, окруженном заснеженными горными вершинами, жил Снежный Король. Я замираю. Герхард прекращает ерничать и замирает тоже. — Снежный Король был злым? — затаив дыхание, спрашивает мальчик. Бабушка переводит на него взгляд водянистых глаз. — Ты даже не представляешь, насколько.

***

Я бегу от теней, сжимая замерзшие руки в кулаки, и тщетно пытаюсь сдержать крик. Тени следуют по пятам, и я вспоминаю детские сказки, которые на проверку оказывались совсем не детскими — те истории, что их нам рассказывала бабушка на ночь. «Наши предки говорили — если увидишь тень без хозяина, никогда с ней не говори. Не смотри на неё, не отвечай и никогда не верь тому, что она скажет». Брусчатка скользит под подошвами стареньких ботинок, но я бегу изо всех сил. Бегу и боюсь обернуться, потому что… «Если ты заговоришь с тенью, она от тебя не отстанет, и будет бежать за тобой, пока не сожрет, пока ты не упадешь и не…» И я бегу. Бегу по краю площади, огибая удивленных людей, и в спину мне вонзается крик Герхарда. — Кай! «КайпойдемснамитыжеслышишьтыжевидишьКайКайКайКайКайКАЙ». Легкие разрывает от невысказанного крика и продолжительного бега, и я уже не могу — мне больно и страшно останавливаться, но идти больше некуда. Тени следуют по пятам, и их монотонный шепот буквально сводит с ума. Возможно, если я успею вскочить в чьи-то сани… Улица пахнет холодом. Улица пахнет серой и глинтвейном. Я выскакиваю на площадь со стороны богатых повозок — деревянные и хлипкие саночки стоят чуть поодаль. И мне бы направиться к ним, но там ни души, только детишки да собаки, а тени наступают, кажется, не только сзади, но и со всех сторон. Ближе всего ко мне повозка, запряженная тройкой красивых белых лошадей. Они беспокойно фыркают, и на секунду мне кажется, что вот они-то точно чуют неладное. Повозка вот-вот отъедет. Какие-то камушки, врезанные в деревянные стенки кареты, ярко поблескивают на солнце. Вокруг собралась небольшая толпа зевак, и люди удивленно разглядывают карету, даже не пытаясь подойти поближе. Мой единственный шанс. Я ступаю вперед, бегу на последнем издыхании, игнорируя толпу и возмущенные крики. Может, я заскочу на подмостки, и мне не придется ничего объяснять, пока сани не остановятся, пускай даже за поворотом. Может, мне удастся уехать хотя бы на окраину города, и там я добегу до дома, и там бабушка… «Тени никогда не оставляют своих жертв в покое. Они преследуют их, морят усталостью, проверяют на выносливость, и только…» Дверца кареты распахивается, когда я уже почти пробегаю мимо, отбросив эту затею. Мне все равно не помогут. Глаза застилает белая пелена. Тени уже близко. Я перестаю соображать. Лошади, как по команде, резко фыркают и медленно подаются чуть вперед. «КайкудатыбежишьтынеубежишьостаньсябудьснамибудьнамиКай». Я вижу резкое шевеление внутри кареты — и мысль о том, что там есть кто-то живой, кто-то теплый и дышащий, кто-то с лицом и с голосом, который не напоминает звук шуршащего наждака, напрочь выбивает из головы все остальное. Вскакиваю на подмостки. Дверца призывно скрипит. Люди удивленно ахают. Тени настигают, и у меня нет другого выхода — правда нет, или я просто пытаюсь себя в этом убедить, но я делаю еще один шаг. Внутри кареты почему-то слишком уж темно. — Поехали, — говорит кто-то, сидящий в темноте прямо рядом со мной, — да побыстрее. Я думаю о том, что не видела кучера, так кому же приказывает этот человек? Думаю о том, почему лошади едут сами, почему я почти не чувствую брусчатку под колесами, почему тени не разрывают карету в клочья, чтобы меня сожрать. Думаю о том, почему мой попутчик со странным спокойным голосом не кричит, не возмущается, не выбрасывает странную девушку в старом заштопанном пальто из кареты на полном ходу. Почему я не слышу криков толпы. Криков Герхарда. Криков теней. Почему я не слышу?.. — Ты, — голос моего попутчика, лица которого не разглядеть, режет уши, словно скрип льда, — с тобой что-то не так. Я понемногу привыкаю к темноте внутри кареты. Попутчик молчит, словно бы я должна его фразу подтвердить или опровергнуть — а я все пытаюсь разглядеть его лицо. Конечно же, со мной что-то не так, раз я запрыгиваю в чужие кареты и ничего не пытаюсь объяснить. — Извините, за мной гнались, — говорю я, но голос больше напоминает полумертвый хрип, — я прошу прощения. Пожалуйста, подвезите меня еще немного. Сквозь плотные занавески пробивается тусклый зимний свет. В воздухе танцует пыль. Пахнет старой тканью, горами и свежестью. Я вижу очертания фигуры напротив, края красивого серого камзола, но не вижу лица, и почему-то это страшно. — За тобой никто не гнался, — спокойно отвечает мужчина, и внутри все как-то неуловимо холодеет. — Я… — начинаю было я, но мой собеседник подается вперед, и я забываю все слова, которые уже приготовила в качестве оправдания. Бесцветные глаза, бесцветные волосы, бледные тонкие губы. Цвет снежка, разбитого о грязные камни. Цвет чуть мутной талой воды. Цвет первого льда, на который Герхард в детстве любил прыгать с разбегу. — Если бы тени за тобой гнались, ты была бы уже… хуже, чем мертва, — сообщает мне мой собеседник, — но тени гнаться в принципе не умеют, потому что необходимости в этом нет. Я замираю, чувствуя, как внутри все как-то не очень хорошо холодеет — да и снаружи, если честно, тоже. «И только Снежный Король мог с ними совладать».

***

Мы с Герхардом замираем. Багровые нитки стискивают пальцы. — Снежный Король — это самое злое и самое хитрое существо во всем мире, — говорит бабушка, инстинктивно понижая голос, — он — главный среди тварей по ту сторону северного сияния. Он — единственный, кто имеет право приказывать им, но не имеет права ими управлять. Тьма за окном выглядит как-то слишком уж… темно? Густо? Я ежусь и сжимаю руки в кулаки. — Снежному Королю уже тысяча лет, и еще немного, — говорит бабушка, — за эти года его глаза — отражение его души — потеряли цвет. Он живет в замке среди гор, окруженный холодом и льдом, и выходит оттуда только для того, чтобы раз в несколько лет спуститься к людям. — Но зачем ему к людям? — тихо спрашиваю я, и Герхард шикает на меня. — Чтобы убить их, глупая, — он кусает губы. — Он прав, милая, — бабушка щурится, поворачиваясь к огню, — Герхард, потом извинишься перед Кай, — вот только Снежному Королю без надобности тела жертв. Все, что ему нужно — их души, что он хранит в крохотном прозрачном камне на шее. Если разбить его, Король умрет, и многие смельчаки пытались это сделать, но никому не удавалось. — А зачем Снежному Королю души? — опять спрашиваю я. Герхард закатывает глаза. — Никто не знает, солнышко, — бабушка откладывает спицы в сторону, - ты совсем запутала нитки, пойду, достану ножницы.