Жить для... (Часть 3)

Наверное, если бы я не чувствовал себя настолько слабым и не болела бы так сильно голова, я более бурно отреагировал бы на его слова. А так — только стакан с соком в руке задрожал, разливая вокруг желтую жидкость, и я вынужден был поставить его на кофейный столик. Сидеть стало неудобно. Сейчас, когда ноги немного отдохнули, мне стало неловко и хотелось сползти с кресла в какой-нибудь угол, сжаться там в комок. Насколько это выглядело бы дико и неадекватно, я вполне себе представлял. Я протер глаза, прикрыл лицо руками. Нет, не для того, чтобы скрыть свои эмоции — они сами застряли где-то внутри, и я на самом деле не мог понять, что это за эмоции. Но для того, чтобы почувствовать что я — это все еще я, а вокруг меня реальность. И эта реальность совершенно другая, не правильная. Я несколько минут, закрыв глаза, пытался утрясти в голове то, что услышал и совместить слова Морозова с этой реальностью. — Понимаете, Владислав, — голос его был усталым, мрачным, — на самом деле я не чувствую, что победил. Да, вот он, Знаменский, в моих руках. У меня есть ресурсы, и есть почти неконтролируемая жажда мести. У меня есть способы давления на него, и я точно знаю, что мне нужно. Но еще, я — человек достаточно опытный и я знаю, что убийство из мести облегчения не приносит. Никого не вернешь, никого не спасешь. Но это не значит, что я его пощажу. Но есть еще проблема. Он достался мне слишком легко. И все непонятно. Андрей никогда не делал глупостей, насколько я знаю. В данном случае, с моей точки зрения, его действия необъяснимы. Вот вы понимаете, почему он так поступил? Я покачал головой. Я тоже ничего не понимал. Я бы понял, если бы Морозов Андрея похитил. Или шантажировал бы его. Но и тогда… Хозяин мог бы придумать что-то, не подвергая опасности свою жизнь. Откровенно говоря, и для меня так было бы безопаснее. Но он сдался сразу, практически без условий! Что это, черт возьми, означает? — Сколько он тут уже? — Две недели, — тряхнул головой Морозов. — Сидит в подвале. И… никакого толку. Я задаю ему вопросы уже две недели и ничего не могу добиться. — А чего же вы хотите от Андрея? Или мне не положено знать? Морозов встал. — Почему же? Навредить мне этой информацией вы не можете. Поэтому, наверное, мне лучше вам показать…. Вы в состоянии еще прогуляться? — Да, я в состоянии. Морозов встал, прошел мимо меня, из комнаты. Я последовал за ним. За нами пошел, было, охранник, но Морозов махнул рукой и тот остался. Буквально через десяток шагов мы оказались в большом холле, а затем вышли на улицу. Что ж, открывшийся мне снаружи вид, восхищал и вполне соответствовал моим ожиданиям. Шикарный цветник, разделенный гравийными дорожками, чуть в стороне аллея, уходящая куда-то, прочь от дома. Дальше, за цветником, выстроились в ряд каштаны. Сейчас они конечно уже отцвели, но вообразить себе эту красоту весной я вполне мог. Воздух — чистейший, свежайший, напомнил мне глоток воды в пустыне. Можно ли надышаться, напиться таким? Даже голова закружилась, но теперь уже не от недомогания, скорее, от избытка кислорода. Вдали, там, куда уходила аллея, виднелся парк или лес — не разглядеть. Огромное пространство. Отсюда, с небольшого холма видно было, что простирается эта красота далеко. — Посмотрите сюда, Владислав. Я обернулся. И ахнул. Дом, из которого мы вышли — это был настоящий замок. Каменное, монументальное сооружение с классической смотровой башней, уносящейся ввысь. Балюстрады и башенки, щедро украшенные резьбой. Форма крыши… нет, не Франция. И не Германия. Скорее, Венгрия или Румыния. Может, Чехия. Такое строение — старинное, изящное и неприступное, не могло оставить меня равнодушным. — Бог мой! Это все, на что я оказался способен. Слов не было. — Да. Вот так вот. Эта хоромина досталась нам от каких-то дальних родственников, аристократов, живших в Венгрии. Так получилось, что отца он интересовал мало. Он даже думал его продать. А мне здесь всегда нравилось, и я его отговорил. Сказал, что заработаю на его содержание. И заработал. Только вот недостаточно этого. Как выяснилось, здесь нужен капитальный ремонт. Это мы сейчас фасад видим, а внутри, со двора, все выглядит гораздо хуже. Но здесь хорошо, хоть и далеко от цивилизации. Я здесь душой отдыхаю. И отец был здесь незадолго до смерти. Он впервые мне тогда сказал, что если бы мог все бросить, то, пожалуй, не прочь был бы поселиться в таком месте. И обещал выделить часть средств на ремонт. Думаю, вы, как архитектор, представляете, в какие суммы это упирается. Я представлял. В огромные. Боюсь, слово «ремонт» говорило как раз о том, что сам Морозов не очень представлял, во что это может вылиться. Это здание нуждалось в реставрации, что гораздо хуже ремонта. И сейчас, присмотревшись, я заметил и местами обрушившуюся кладку, и проросшие деревца, разрушающие стены и полуразрушенную правую башенку. И я понятия не имел, на самом деле, как обстоят дела внутри. Реставрация могла стоить дороже, чем само здание.  — А потом случилось… то, что случилось, — продолжил Морозов, — и я теперь совершенно реально могу потерять этот замок, потому что здесь с этим строго. Не можешь поддерживать — продавай государству. Оно выкупает за копейки, делает турбизнес. Как я уже говорил — у меня свой бизнес, отдельный от отцовского, хотя и пересекающийся немного. Но каких-то сверхдоходов он не приносит. Его вполне хватает на жизнь, даже на удовольствия. Но его катастрофически не хватает на то, что необходимо провернуть здесь. Даже, если я продам оставшееся за мной имущество в Москве, чего, откровенно говоря, делать не хочется — все равно. Несоизмеримые вещи. — Так значит, вы хотите получить с Андрея деньги? — я почувствовал жесточайшее разочарование. Морозов скривился и, кажется, разозлился: — У отца были накопления, — почти прошипел он, — И эти деньги никакого отношения к Знаменскому и его вражде не имеют. Но теперь, по факту, сам я вернуть эти деньги не могу. Суд? Учитывая, что у Андрея штат юристов и он знает все ходы-выходы, суд мне не поможет. Таких связей, как у отца я не имею. А меня поджимают сроки. Мне до осени нужно представить хотя бы генплан. А к следующей осени завершить работы. И чтобы эксперты не подкопались. Здесь русских не любят и так и мечтают оттяпать чужую собственность. Поэтому, я и решил… замотивировать Знаменского вернуть эти накопления. Я понимаю, что эти средства наверняка уже куда-нибудь вложены и изъять их — проблема. И нужно чтобы у Андрея Николаевича появился чертовски хороший стимул поработать. Кроме того, у отца был бизнес. Логистика. Я уже две недели пытаюсь найти концы, к кому он перешел. Мой бухгалтер оказался не в состоянии это сделать. Я спрашивал у Знаменского — молчит. И мне того гляди, придется действовать очень жестко. Вы должны меня понять! Мне показалось или он жалуется? Или надеется, что я могу повлиять на Андрея? — Вы хотите вернуть этот бизнес тоже? — Это было акционерное общество. Контрольный пакет был у отца, Антон владел 20%. Остальные акции были в свободной продаже. Да, я хочу его вернуть под свой контроль, там доходы хорошие были. Я сам участвовал в его организации, но свою долю отдал потом Антону — своей головной боли хватало. Жалею теперь. Потом Морозов долго рассказывал, как его бухгалтер искал владельцев акций, что-то про оффшоры и ставки, что-то про номинальных владельцев и несуществующие имена. Я запутался на десятой минуте, но суть была ясна. И у меня засосало под ложечкой, когда в голове всплыло имя «Алекс». Ни к чему не привязанное, вплыло просто на уровне ассоциаций. Я тряхнул головой — не с моими познаниями в бизнес-схемах выносить вердикты. — А вы предлагали Андрею… Знаменскому… что-то? — Что-то предлагал. Но я не могу обещать ему жизнь. Вы же понимаете? Кровь за кровь. Я, хоть и не очень ладил с родителями, но простить такое не могу. Я себя перестану уважать. — Понимаю, но тогда и не удивляйтесь, что он молчит. — Ну да. Остается только один способ повлиять на него — сделать так, чтобы он попросил его убить. Как думаете, перспективная идея? «Совершенно бесперспективная», — подумал я, — «Запугивать, мучить и издеваться над Андреем бесполезно. Он не сдастся. Морозов этого не знает. Хотя, может быть уже и догадывается. Я же не в курсе, чем он тут занимался, пока я лечился». Тут Морозов расхохотался: — У вас такой вид… будто пытаетесь устоять на двух плавающих бревнах. — В смысле? — Никак не можете решить, на чьей вы стороне? Я только рукой махнул. — На самом деле, это не важно, — продолжил Морозов, — Проблема только в том, что я совершенно не кровожадный человек. Поэтому, я скорее надеюсь достучаться до логики. И одна из причин, почему я вам все это рассказываю — надеюсь, вы сможете переубедить Знаменского и заставить его поработать на мое благо. Чтобы потом почить с миром без лишних страданий. Я и не думал, что он легко сдастся. Но я и не думал, что он будет молчать из чисто ослиного упрямства. Хотя так он, конечно, несколько продлевает себе жизнь. Но то, как он сейчас живет, вряд ли можно назвать нормальной жизнью и другая ему не светит. И нет, я не обещал сохранить ему жизнь, я никогда не вру. Но я обещал, что он умрет легко, даже не почувствует. Но… он молчит. И я не вижу логики в этом его молчании, если он в любом случае не сможет использовать мои средства для привольной жизни. И вы — предпоследнее средство чтобы он заговорил. Последним будут пытки — мне придется на это пойти. И я умею это делать чертовски хорошо. Мне захотелось его спросить, откуда ж у него такие интересные навыки, но я не был уверен, что хочу получить ответ. По крайней мере, пока. Поэтому я спросил другое: — Вы думаете, что я могу на него влиять? На него никто не может влиять. — Сомнительно, Владислав, сомнительно. Он рванул за вами, когда я вас у него похитил. Рванул, не задумываясь, рискуя жизнью. Я предполагаю, что вы действительно не питаете к нему большой любви и в этом мы с вами похожи. Но вот его отношение к вам… Кроме того, не последнее значение имеет тот факт, что он неправ. Он не имел права на те деньги и тем более на тот бизнес. Взял то, что плохо лежало и до чего я не смог дотянуться. А мне действительно нужно все это вернуть. Я сглотнул. Я не думал, что из этого что-то получится. И что тогда? Буду наблюдать, как Морозов пытками выбивает из моего Андрея сведения? Я бы хотел этого избежать, но как? И разве у меня есть выбор? Я устал. Устал настолько, что начал испытывать почти непреодолимое желание сесть прямо здесь, на дорожке перед замком или даже лечь. — Вам плохо? Я встрепенулся от удивления. Он что, волнуется? Не верилось. — Давайте не будем ничего решать прямо сейчас. Я попрошу проводить вас в вашу комнату. Отдохните до завтра. Подумайте, чем бы вы могли убедить Андрея Николаевича быть посговорчивее.

***

Вопреки собственной усталости и моральной и физической, я плохо спал. Больше думал. Хозяин не должен был рубить с плеча. А если уж начал — надо было доводить дело до конца. Добивать Морозова, добивать этих его наркоманов-племянников. От этих кошмарных мыслей я покрывался холодным потом. Собственный цинизм убивал и мне хотелось разбить голову обо что-нибудь каменное. Если уж у меня в голове зреют такие мысли, как же вывернуты мозги у Андрея? Но теперь расплата казалась неминуемой. Я собирался просить его сдаться, выдать все Морозову. Я представлял, какое омерзение охватит моего Андрея, когда я ему это скажу. Единственное, что немного успокаивало — он никогда не станет делать то, что говорю я. Но, неужели Андрей никак не подстраховался? Неужели его вот так легко отпустила сюда охрана и не интересуется, где он и что с ним. Это казалось нереальным. А Семенов? Что он думает по этому поводу? Однако не верить Морозову не было причин. Прошло уже две недели, а Андрей здесь, и явно не отдыхает. На следующее утро меня проводили к Морозову на завтрак. Все было оформлено «как в лучших домах Лондона и Парижа». Длинный стол, белоснежная скатерть, изящный кофейный сервиз. И все это произвело на меня совершенно удручающее впечатление. Я не смог заставить себя сесть за этот стол. Застыл посередине столовой, а когда Морозов приглашающе махнул рукой и предложил присаживаться, отступил обратно к двери. Это было сильнее меня. У меня в голове забилось четкое ощущение, что как только я сяду за стол, в дверь, как джин из бутылки, влетит мой Хозяин и своим ехидным голосом спросит: — Ну что, правила тебя уже не касаются? Пора проводить повторную вакцинацию? И устроит такое воспитательное шоу, что я потом неделю на попу не сяду. У меня внутри закопошилось странное чувство, что все это может быть разводом, чтобы надо мной поиздеваться. — Садитесь, вы чего? Я сглотнул и затряс головой. Морозов поднялся, внимательно глядя мне в глаза, торопливо подошел, взял меня за плечи. И только тогда я понял, что это уберегло меня от падения на пол. Мое сердце заколошматилось в груди, губы задрожали. Я был на грани истерики. А Морозов внезапно перешел на «ты»: — Влад, я знаю, что тебе пришлось многое пережить. Но его тут нет, слышишь? Нет, и не будет! Тут я, со мной можно за одним столом сидеть. Но если ты не хочешь…. Я могу сделать так, как тебе привычно. Я закрыл глаза и шумно задышал через нос, пытаясь взять истерику под контроль. Нет, сегодня я не смогу, слишком трудно. — Андрей Викторович, можно на полу? — просипел я, — просто тарелку переставить. Я за пару дней отойду, я обещаю. Иррациональный страх какой-то. — Я понимаю, сядь, где тебе удобно, я тебе все дам. Мне стало лучше, когда я устроился в дальнем углу столовой на коленях и взял из его рук тарелку, а не миску. И еще у меня вдруг появилось дикое желание и впрямь, послать своего Андрея на… все четыре стороны. Как он мне, сволочь, психику поломал! За стол не могу без его разрешения сесть! Но этот порыв быстро испарился, когда я вспомнил, как сидел вот так, у его ног, ел с его рук, а он гладил меня по голове. Захотелось волком выть от тоски.