Жить для... (Часть 3)

Весь завтрак Морозов кидал на меня полные сомнений взгляды. Я чувствовал неловкость, но состояние комфорта перевешивало и я позволил себе проявить эту слабость. Я решил, что сейчас не буду об этом думать, но в следующий раз попробую не поддаваться истерике. А Морозов, похоже, только сейчас понял, насколько безнадежна эта его затея с влиянием на Знаменского — я слишком раздавлен морально. Но то, о чем Морозов не знал — я не очень-то и хотел влиять. Я не хотел своему Андрею легкой смерти. Я хотел, чтобы он жил. Наверное, это было необходимо, показать Морозову, что мое состояние — это не игра, не притворство. Я с иронией думал, что после завтрака готов ползти дальше, куда прикажут. И меня гораздо больше устроило бы положение на четвереньках. Да, вот такое вот я четвероногое животное. Даже дернулся, стремясь почувствовать это. Морозов, который изо всех сил старался делать вид, что все нормально, тут чуть не поперхнулся. И тогда я одумался. Хоть меня и трясло, и сейчас я не чувствовал в себе сил сопротивляться вбитым в меня рефлексам, но я должен был прийти в себя, это точно. Чувство собственной неполноценности меня не устраивало. И я заставил себя встать. — Наверное, сейчас вы не в состоянии выполнить мою просьбу, — проговорил Морозов, тоже поднимаясь, пряча глаза и снова переходя на «вы», — но я очень рад, что вытащил вас из лап Знаменского. Даже если ничего не получится. Даже если я, в результате, не получу денег. Знаете, у меня даже появилось желание ткнуть Знаменского в такое дерьмо, чтобы он до самой смерти последним отбросом себя чувствовал, чтобы мучился до последней секунды своей жизни. То, что он сделал с вами — это ужасно. У меня тут идея появилась — хотите отыграться? Я секунду подумал. Усмехнулся. Покачал головой. Это западня? Проверка? Если я отвечу положительно, Морозов решит, что мой страх наигранный? Я ему не верил. — Андрей Викторович, моя привязанность, зависимость от Хозяина никуда не делась. Я его раб, на мне стоит его клеймо, я почти разучился сам соображать и действовать… — Что стоит?! Он вас заклеймил?! — Морозов даже остановился, — Господи! Средневековье какое-то! Я пожал плечами: — Собственность. Что хотел, то и делал. — Полагаю, вы его ненавидите? — Я не могу его ненавидеть. У меня выжжено все внутри. Все подобные чувства, которые, по логике, могли во мне появиться, из меня тщательно выбивались, так что нет, я его не ненавижу. — А что тогда? Что вы чувствуете к нему сейчас? — Не знаю. Боюсь, преклоняюсь, иногда восхищаюсь и боготворю. Даже, наверное, немного скучаю. Я к нему привык. Я привык к боли и унижениям, к полному контролю с его стороны. Мне страшно, что придется делать что-то самому, если этот контроль исчезнет. Самому думать, решать… Сейчас внутри пустота. Так бывает, когда живешь ради какой-то цели, а потом вдруг ее теряешь. Но теперь появилось еще кое-что, — я тряхнул головой, — надежда. Надежда на то, что я смогу вспомнить и вернуться в нормальное состояние. Я рад, что сейчас он не может меня достать. — Мне кажется, только, увидев его раздавленным у своих ног, вы сможете побороть свой страх и зависимость. А со временем вспомните, как жить. И тогда ненависть вернется, чувства вернутся. Вот меня жжет ненависть. Он погубил моих родителей и брата, хотя я знаю, что их вражда была взаимной и отец, если бы успел, если бы оценил правильно угрозу, сам уничтожил бы Знаменского. Но я не мог даже вообразить, насколько этот урод страшен, насколько может быть бесчеловечным. Я же знал, в принципе, что он творил, как мучил вас, но пока не увидел вас и ваш затравленный взгляд не мог до конца понять. Я бы не смог такое простить. И еще я думаю, что для него поменяться местами с собственным рабом будет еще тот кошмар. Пусть это будет его наказанием? Что скажете? — Вы обещали ему, что дадите помереть без мучений, если он выполнит ваши условия. Да и… не справлюсь я, наверное. Вы что, не видите, что меня трясет от одной мысли о нем? Вбитые в меня инстинкты все равно не дадут возможности реализовать эту идею. Я действительно так думал. Эта мысль приходила мне в голову еще на Кривоколенном, когда я думал по ночам, что Андрей с бОльшим удовольствием занял бы мое место, чем оставался бы на своем. Я уже тогда понимал, что моя зависимость может помешать мне причинить ему такую боль, какую он хочет. Только вот Андрею Викторовичу все это знать вообще никак нельзя. — Я обещал, да. Но он не воспользовался моим щедрым предложением. И теперь, вот прямо сегодня, я могу перестать либеральничать. У меня есть для него просто куча замечательных развлечений. И… я говорил что не кровожадный, но сейчас мне кажется я поторопился с этим заявлением. Сейчас мы сходим к нему и вы увидите — он обычная мразь, из плоти и крови, и с гнилой душой. Он не имеет и никогда не будет больше иметь власти над вами. Я хотел, чтобы вы уговорили его сотрудничать, но вы правы — предложить мне ему нечего и получается, что затея обречена на провал. Но тогда — пусть хотя бы ответит за то, что творил. Как думаете — это стоит моего Замка? Не дожидаясь ответа, Морозов вышел из столовой. И я за ним, слегка ошарашенный таким бурным проявлением возмущения и гнева. Мы отправились в дальнее путешествие по Замку. По дороге зашли в одну из многочисленных комнат, подобрали мне теплую одежду. — Там довольно холодно, — коротко прокомментировал Морозов. Потом он рассказывал о том, что его прадед по материнской линии был владельцем этого Замка, у деда после революции осталась только маленькая часть, в которой жила семья. А потом бывшим владельцам стали возвращать собственность и Морозовы не поленились, подали бумаги, добились возврата. Но, большей частью для того, чтобы позже продать. А потом Андрей как-то прикипел к Замку, хотя его отец был недоволен. Теперь мы вышли во внутренний двор. Как и предупреждал Морозов, здесь признаки разрушения были гораздо более заметны. Несколько строений попросту разрушены, несколько частично. Мы преодолели широкий двор, справа остались старые конюшни. Морозов угнетенно молчал всю дорогу. И я не выдержал. — Андрей Викторович, вы спросили стоит ли месть вашего Замка. Я вам отвечу — нет, не стоит. Вы же сами знаете. Родителей не вернуть, легче станет со временем, а потеряв Замок вы себе этого не простите. Морозов остановился. Он уже немного пришел в себя, гнев схлынул. Он повел рукой вокруг: — Вот из-за этого я и хотел отцовы деньги получить. Каждый раз, когда здесь прохожу, охватывает бессильная злоба. Я понимаю, почему Знаменский так с нами поступил, но я не собираюсь просто утереться. Странно, я знал, конечно, что вражда с моим отцом у него достаточно давняя, но ему всего лишь 27 или 28. — 28. — Ну да, 28 лет. Так откуда столько ненависти? Жадность обуяла? Нельзя было договориться? Чертов выскочка. А теперь необходимость получить эти деньги превращает меня в черти что. Я подумал, что, видимо, и я тоже чего-то не понимаю. Похоже, Андрей Морозов не был в курсе отношений моего Андрея и своего отца. Он не знал о наезде своего отца на Андрея, когда тот был еще студентом, он не знал об угрозах и покушениях. А мы-то считали, что нападения — дело рук самого Андрея Морозова. Но так ли это? Во мне шевельнулась тревога. Не похоже было, что Морозов притворяется и врет. Мы пошли дальше и достигли здания, в самом дальнем углу двора. Оно казалось одноэтажным, полуразрушенным, но оказалось все гораздо круче — вниз уходили три этажа подвалов. Морозов объяснил, что это было убежище. В старые времена, во время войн жители окрестных деревень приходили в стены Замка и прятались, пока военные защищали свои владения. Внизу был колодец с питьевой водой, и сложная система подземных ходов. Интересно, даже захватывающе. Мы спустились вниз по лестнице на пролет вниз. Второй подвальный этаж. — Я сначала хотел его вообще на третьем устроить — так зол был. Но потом пожалел. Там вода на полу и крысы, ничем их не изведешь. Я же не садист. — Ага, а кто-то мне говорил про средневековый ужас. Здесь, между прочим, ничуть не лучше. Морозов усмехнулся. По длинному коридору мы дошли до единственного светлого пятна — здесь сидел охранник. — Привет, Паш, как он там? — Тихо, он всегда тихо. Помниться других ты привозил — те орали, а этот как будто спит все время. Странный. — Хорошо. Давай, открывай. Охранник открыл и отдал ключ Морозову. Я не понял, он им что, не доверяет? Но тут же вспомнил фразу моего вчерашнего сопровождающего: «инструкция — наше все». Скорее всего, тоже инструкция. Выполняют, независимо от доверия, чтобы не было проколов. Хорошо дело поставлено. — А Стан куда ушел? — Отлить пошел, вон уже возвращается. Морозов кивнул, взял один из фонарей, тьмища же вокруг — глаз коли, и вошел в непонятных размеров помещение. Каменный мешок. Внутри стоял тяжелый запах сырости и испражнений. Очень холодно. Света там не было. Совсем. И видно, конечно, тоже ничего не было бы, если бы не наш фонарь. Морозов немного приподнял фонарь и направил его в один из углов и прошел туда. Пнул какую-то темную кучу: — Эй, подъем, тварь. Куча зашевелилась, что-то звякнуло. Мои глаза постепенно привыкали к темноте, и холодный пот потек по спине, когда я с большим трудом разглядел в углу фигуру человека. Я, конечно же, понял, что это мой Андрей, что он сидит в этой кромешной темноте и холоде уже две недели. Что если даже его и не пытали физически, то условия вокруг сами были страшней всякой пытки. И мне осталось только одно — сдерживаться из последних сил, не рвануть к нему, не обнять, не спрятать, закрыв собой от холода и Морозовской ненависти. Заныло сердце от ужаса и страха за него — я был безнадежен. У меня начал дергаться глаз, и я понял, что если бы Морозов увидел сейчас мое лицо, вряд ли он в дальнейшем сомневался бы, какие именно чувства я испытываю к Андрею. Сознание того, в каких условиях тут находится мой… солнечный мальчик, буквально раздавило, вышибло из равновесия, и я с трудом сдержал слезы. Однако, в темноте всех этих моих эмоций видно не было. Но с другой стороны, мой голос — предатель. Я не смог бы сейчас говорить спокойно и равнодушно, как бы ни пытался. Мне нужно было хотя бы несколько минут, чтобы прийти в себя. Снова что-то звякнуло. — Вы долго в этот раз, Андрей Викторович. Что-то вас задержало? Голос Андрея был глухим, измотанным до предела, хриплым. Наверное, простыл в этом чертовом морозильнике. — Можно и так сказать. Вот, решил тебя проведать, узнать не передумал ли ты здесь сидеть? Неужто нравится? — Здесь не может нравиться, — будто маленькому объяснил ему Знаменский, тщательно пряча в голосе иронию. Куда уж Морозову до нашего историка! — Ты мог это изменить если бы ответил на вопросы. Но сегодня я решил, что хватит с тобой нежничать. Я даю тебе последний шанс. Нет — дальше мы будем разговаривать не только с помощью кулаков. — Слушайте, вы же знаете, что я не буду вам ничего рассказывать. Это нецелесообразно. На вашем месте, я перестал бы маяться дурью и пристрелил бы. Вы же этого хотите, зачем сдерживаться? Может, хотите убить меня каким-нибудь иным способом? Ничего не имею против. Я согласен на любую казнь. — Вот тварь! Ты не торопись. Я еще и не начал тебя спрашивать по-настоящему, пока что я только разминался. И если ты не сделаешь то, о чем я тебя пока что очень вежливо просил, то и умирать ты будешь очень долго и мучительно. Так что жить тебе еще предстоит некоторое время, хоть и плохо. — Кто бы сомневался? — голос Андрея звучал устало. На что он рассчитывал? На то, что Морозов выйдет из себя? Морозов подошел к пленнику поближе и я, наконец, смог его разглядеть получше, хотя сам остался в тени. Его вид никак не соответствовал тому издевательски-покровительственному тону, что я только что слышал. На нем какие-то тряпки, которые и одеждой назвать язык не поворачивается, такое все драное и грязное На шее большой кусок железяки с палец толщиной — ошейник. От него отходит цепь, другим концом вмонтированная в стену. На ногах и руках — самые настоящие тяжеленные кандалы. Морозов что думал, Андрей сбегать будет? Или это для психологического давления? Он похудел, даже при таком свете было видно. И только глаза блестели почти по-прежнему — упрямо и зло. А я вдруг совершенно некстати вспомнил, что у него инфаркт был в том году. И вообще, здоровье не очень. И четко понял — если его в ближайшее время не вытащить из этого каменного мешка, то спрашивать и просить о сотрудничестве будет попросту некого. Он тут просто заболеет и сдохнет. Если уже не заболел — голос его мне совсем не нравился. Поэтому, вот прямо сейчас нужно сделать что-то, чтобы Морозов его перевел в более приемлемые условия. А для этого придется принять участие в разговоре, и придется как-то убедить Морозова выпустить Андрея отсюда. — Что ж, ну так на всякий случай, вдруг захочешь поговорить, у меня созрел к тебе еще один вопрос, — продолжил между тем Морозов. — Я хочу, чтобы ты рассказал мне про некоего Александра Анатольевича Семенова. Повисло молчание. Андрей видимо судорожно соображал, откуда Морозов узнал про его покровителя. Хотя, не такая уж это была и секретная информация. Кто угодно мог рассказать. А вот то, что это возможно имеет большое значение — это Морозов уже сам додумался. — Вы разговаривали с ним, с Владом? — спросил мой Андрей. — Нет, на самом деле. Для того, чтобы это узнать, не обязательно было говорить именно с Владом. Да, этот парень полон неожиданностей. У меня даже мысль не закралась, что Морозов знал про Семенова, и уж тем более, что он, видимо, заподозрил какую-то его роль в случившемся с его родителями. Я-то прекрасно знал, что именно Алекс науськивал моего Андрея. Хотя, это конечно, не оправдание. Морозов-старший много общался с Семеновым, но скорее как партнер, так каким образом Андрей Викторович его заподозрил? И я вдруг решился: — Я, на Вашем месте рассказал бы ему, Хозяин, — я, наконец, решился подать голос, постаравшись сделать его как можно более равнодушным, — И про Алекса. И откуда вражда пошла. Он не знает. Ну и вообще… все. Андрей рванулся, силясь рассмотреть меня, и буквально душа себя ошейником, но Морозов, одним ударом ноги прямо в лицо отшвырнул его обратно к стене. — А ну на место! Встать, как положено! Андрей утерся, не издал ни звука. Весь дрожа, встал на колени и заложил руки за спину, не переставая вглядываться в темноту и шепча. — Влад, это ты, Влад? Пожалуйста. Пожалуйста. Голос моего Андрея срывался в хрип, молил, и, в конце концов, Андрей тяжело дыша, сложился пополам. — Успокойся, ты же не барышня, чтобы истерики закатывать. Ты еще даже не начал расплачиваться за грехи. У тебя и так совершенно безрадостные перспективы, поэтому, послушай Влада и начинай говорить. И сейчас я хочу поподробнее узнать о великом и ужасном покровителе Андрея Знаменского и по совместительству, чуть ли не лучшем друге моего отца, — Морозов, наверняка, был удивлен реакцией Андрея на мой голос, я и сам был удивлен. Но он изо всех сил старался не показать этого. Андрей его, похоже, и не слышал, он напрягался, пытаясь рассмотреть меня, кусал губы, хотя двигаться с места уже не рисковал. Я решил, что с меня достаточно, и вышел на свет, к Морозову: — Кажется, я мешаю ему сосредоточиться. Пойду, посижу снаружи, вы не возражаете? — Да, Влад, иди. Я скоро.