Жить для... (Часть 3)

Мы с Морозовым молча покинули подвал, молча пересекли двор и молча пришли в его кабинет. Мы молчали, потому что обоим было о чем подумать. Андрей Викторович уселся в кресло и мне махнул, мол, садись. Я остался стоять. — Господин Морозов, — заговорил я несколько официально, — я хотел бы понять, в каком статусе здесь нахожусь. Потому что, если я пленник, то условия моего содержания не должны сильно отличаться от условий содержания Знаменского. Если же я гость, то у меня масса вопросов, и вы должны быть готовы к тому, что я начну их задавать. Морозов жестко глянул мне в глаза: — А кем бы Вы предпочли быть, господин Руднев? Меня замутило. Я не был готов переходить в положение пленника ни физически ни психологически. Но то, что еще вчера утром на меня надевали наручники просто чтобы перевести из одного помещения в другое говорило о том, что я мгновенно могу оказаться в весьма тяжелом положении, из которого вряд ли смогу помочь Андрею. — У меня давно не было свободы выбора, Андрей Викторович, и я, знаете ли, отвык, что моим мнением интересуются. Решите этот вопрос сами, я приму Ваше решение. Это было как орел или решка — он мог решить и так и так. Я сам не заметил, как начал проникаться к Андрею Морозову симпатией и сейчас вдруг жутко испугался разочарования. Зная его семейку, непонятно вообще-то было, на что я рассчитываю. Как настоящий сын своего отца он должен был бы запереть меня если не в подвал, то хотя бы в какую-нибудь комнату, из которой меня бы не выпускали, и из которой я не мог бы бежать. Меня должны были бы водить только под конвоем и, добиваясь от Знаменского послушания, без конца грозить мне жуткими пытками или даже смертью. И я знаю, что мой Андрей сделал бы все, чтобы не допустить такого. Сам он мог меня доводить до грани, он мог давать поиграться друзьям, но сомневаюсь, что он отдал бы меня врагу. Но Андрей Морозов повел себя иначе. — Я действительно так и не понял, кто вы? — задумчиво проговорил он, — Какую роль играли в свите Знаменского? С одной стороны, он пытал вас страшно, издевался и я не понимаю, как вы выжили. Мой парень… он был у вас недолго, но его трясло, когда он рассказывал про… собак. Меня бросило в жар. Наверное, меня так перекосило, что Морозов подскочил, схватил за руку: — Простите, простите ради Бога! Я не хотел. Я не подумал… «Все ты хотел», — зло подумал я, высвобождая, едва не вырывая руку, — «Проверяешь, не было ли это добровольно. Ну и ладно, проверяй». — Все в порядке, Андрей Викторович, продолжайте. Морозов отступил, наклонил голову набок, будто рассматривая меня: — Хорошо. Я слышал еще одно мнение, что вы — любовь всей его жизни. Не помню, кто брякнул, и, кажется, даже в шутку это было сказано. И я не верил в это, откровенно говоря, до последнего времени. Но он и, правда, сюда прискакал, лишь бы с вами все было в порядке. Только вот, я же знаю, что вам у него тяжко пришлось. И все эти его выверты на фиг вам не сдались. И я предлагаю — давайте обменяемся сведениями. Я расскажу, что могу, что знаю, отвечу на ваши вопросы. Вы ответите на мои. Все что знаете. Я предлагаю обмен — вашего кота в мешке на моего. Таким образом, Морозов закреплял за мной статус гостя. Я задумался. Единственный человек, которому не надо бы было знать о моих чувствах к Андрею, стоял сейчас рядом. И он же единственный, от кого зависела жизнь Андрея. Что будет, если рассказать ему правду? Настоящую. Он перестанет мне доверять. Пока я враг его врага — я его друг. Как только он поймет, что я не враг Андрею и никогда им не стану, он не сможет считать, что я на его стороне. Я, также, уже понял, что он умеет вести допросы. Пара его слов — и вот уже я сам проникся доверием по самые уши. Поэтому раскрываться совсем нельзя. И поэтому я решил озвучить то, что он ожидает услышать. Официальную правду. Ту, которую он мог бы получить со стороны, если бы знал, у кого спрашивать и те согласились бы ее выдать. Ту, в которую верит даже мой Хозяин. — Хорошо. Один вопрос ваш. Другой — мой. Спрашивайте первым. Я посадил себя в кресло. — Влад, Вы должны понять… у меня есть некоторые сведения, но я бы хотел их уточнить или даже перепроверить. Я правильно понимаю, что вы с Андреем Николаевичем дружите со школы? — То, что со школы — да. Я — его бывший одноклассник. Но дружили… не совсем. Нас считали друзьями, но на самом деле мы ими не являлись. — Расскажите, пожалуйста, что было. Ну и как вы попали в такое положение? Я набрал воздуха побольше. — Мы не ладили в школе. Сильно. Я его терпеть не мог, шпынял постоянно, он таскался за мной хвостом. После ВУЗа он устроил так, что меня уволили. Я об этом, конечно же, не догадывался. Чуть позже он заманил меня к себе и сделал рабом. У него появились возможности это сделать. Тогда-то я и узнал, что он с ума по мне сходил. Я не мог вырваться. Потом меня дрессировали. Вы никогда не знали таких мук, когда уже не хочешь, чтобы они прекратились, а хочешь взорваться изнутри, чтобы испытать максимум и умереть. До сих пор не понимаю, как он умудрился при всем при этом меня не покалечить. Он хотел сделать из меня покорную постельную игрушку. И он ее сделал. Он хотел приучить меня к своим жутким извращениям. И он приучил. Я сделал выразительную паузу. Я постарался сказать все так, чтобы моя жажда мести выглядела обоснованной, если бы я захотел мстить. Теперь была моя очередь задавать вопрос. — Я могу узнать, он рассказал вам о причинах вражды с вашим отцом? — Да, рассказал свою версию. У нас это выглядело несколько иначе, чем озвучивалось в семье. Отец говорил, что предложил своему студенту работу, а тот обвинил его в черти каких грехах. Я почему про Семенова начал спрашивать. Я подумал, что Андрей каким-то хитрым способом его обманул. — Ага. И тут вы узнали, что не обманул, что он предоставил Семенову видео с камер и звукозапись. — Ну да. Получается, папа… недоговаривал. Он-то себя чуть ли не невинной жертвой выставлял. А может, и правда считал, что не имел права какой-то пацан-студент выпендриваться. Что проучить его надо. Но не рассчитал силы, не ожидал, что друг Семенов его уволит, ну и так далее. Я покивал головой. Мне тоже не давала покоя мысль, почему собственно, Семенов так строго обошелся со своим приятелем. И кстати, я понятия не имел, что они приятели. А знал ли Андрей? Получается, Алекс должен был бы просто замять конфликт и постараться сделать так, чтобы Знаменский с Морозовым больше никогда не пересекались. А он… будто бы нарочно их сталкивал. Хотя, было же время, когда они не общались совсем, когда Андрей уезжал налаживать бизнес заграницей. — Вы спрашивали о статусе. Я… не хочу видеть в вас врага, но что-то не дает мне покоя. И все же я рискну. В конце концов, сейчас Знаменский ответил на мои вопросы именно потому, что вы его об этом попросили. Я бы хотел узнать, у вас не возникли к Знаменскому вопросы? Такие, которые не приходили мне в голову. Вы лучше знаете обстановку, лучше знаете его. Я задумался. — Пожалуй, да. Есть несколько его действий, которые сбивают меня с толку, исходя из того, что я знаю. Я бы спросил его наедине, если бы была возможность поговорить подольше. — Я бы хотел услышать о чем. Может, попробуем вместе узнать ответы. Я сглотнул. Трудно было решить, не принесет ли моя откровенность больше вреда, чем пользы. — Хорошо. Ну, во-первых, вопрос вопросов — почему Андрей приехал сюда? Сам. Без охраны. С колоссальным риском для жизни. — Боялся за вас? Я другого объяснения не вижу. — Ерунда. Если он действительно боялся за меня, он бы придумал, как вытащить меня, не рискуя. Вопрос второй — я видел случайно один список. На столе у Андрея. Тогда я не обратил на него особого внимания. Но был у меня еще один разговор…. В общем, в том списке были имена. Написано не его рукой — уж чего-чего, а его почерк я знаю. Там была перечислена вся ваша семья. И возглавляли тот список вы, Андрей Викторович. Не ваш отец. Не ваш брат. Именно вы. И вы — единственный, кто выжил. И я не понимаю почему. — Не нашел? Не успел? Не смог? — Опять же — ерунда. Вы сами-то верите, что если бы он задался целью вас грохнуть, вы бы выжили? Что-то я сомневаюсь. Я уверен, он легко мог узнать, где вы находитесь. И он именно что не стал вас убивать. Морозов задумался: — Но тогда…. — Да. И тогда возникает следующий вопрос, — какого черта делает его охрана? Уже две недели они позволяют издеваться над ним, не берут штурмом этот ваш стоящий на отшибе Замок. Он уже практически одной ногой в могиле, а они не крадут его и вообще никак себя не проявляют. Морозов задумался. — Да, это очень интересные вопросы. — Ну да. Теперь моя очередь спрашивать. Это ваши люди обстреляли машину Знаменского три месяца назад? — Обстреляли? Три месяца? — Ну да. Он возвращался из Штатов и по дороге из аэропорта его машину обстреляли. После этого у него сорвало стоп-краны. — Это точно были не мои люди, Влад, — Морозов выглядел озадаченным и даже расстроенным, а уж как расстроился я — не описать, — Мы тогда были на задании… я не могу рассказывать…. Но я бы не сделал такую глупость. Я, конечно, знаю, на чем Знаменский чаще всего перемещается. И я бы на эту бронированную хрень не полез бы, даже обкурившись гашиша. Ведь он был на своем джипе? — Да. Приехал, сказал, что если бы не этот джип — конец бы ему настал. Он был уверен, что это вы. И после этого все началось. Морозов вскочил: — Ну и кто кого недооценивает?! Он же должен был понимать, что я знаю, какая у него машина! Он же должен был понимать, что я не буду действовать так топорно! — Что-то… или кто-то его убедил. А психика у него неустойчивая. — Нда. — Морозов покачал головой и прищурился, — И еще, что он имел в виду, когда говорил, что я задаю не те вопросы? «Опаньки!» — я усмехнулся про себя, — «Значит, прослушка-то была». — А вот этого я не знаю. Не знаю, какие вопросы правильные, но раз он так сказал, значит, так оно и есть. Что он сказал по поводу денег? — Сказал, что пока я держу его взаперти, я их не получу. И объяснять мне кто, как и почему нажился на смерти моего отца сидя в камере, он не собирается потому что это не имеет смысла. Но это не он. — И вы поверили? — Да, поверил. И уже подумываю, что раз уж он заговорил, можно перевести его в более цивилизованное помещение. — Я настоятельно советую вам сделать это. — Почему? — Морозов нахмурился. — Ну, он вряд ли вам рассказал, что у него хронический пиелонефрит и выглядит он отвратительно. И он не скажет, если у него что-то будет болеть. Так и помрет из чувства противоречия. В любом случае, анализы нужно делать срочно. Или вы рискуете, что он все сведения уволочет в могилу. — Хорошо. Я подумаю об этом. Я чуть зубами не скрипнул. Когда думать? Спасать надо! — Пойдемте, пообедаем. Если вам неудобно… я могу приказать принести вам в комнату. Я мрачно усмехнулся. — Да вот нет, Андрей Викторович. Скорее, это вам неудобно. Мне-то как раз очень комфортно. Еще бы раздеться и ошейник на шею — и все просто шикарно было бы. Я действительно так чувствовал. Я так устал, что привычное положение уже становилось необходимым, просто для отдыха, чтобы расслабиться. И за стол я так и не пошел. Морозов качал головой и старался делать вид, что все нормально. Только попросил объяснить, и я рассказал ему кое-что. Про нервный срыв еще прошлым летом, перед поездкой во Францию. Мне тогда даже с амнезией все казалось неправильным из-за неправильного угла обзора. Мое состояние требовало более длительной перестройки. А потом я, в качестве развлечения, рассказал ему, как Андрей напихал в меня крапивы и, как я потом ерзал задницей в самолете. Морозов честно пытался не смеяться, но у него не получалось, да мне и самому сейчас было смешно вспоминать. — Ну и фантазия у него! Ее бы, да в мирных целях! О делах мы больше в этот день не говорили. Сходили погулять на улицу, дошли до парка, вглубь не пошли. Морозов сказал, что разрешает мне гулять по всей призамковой территории. Сообщил, что у нас есть неделя на решение текущих проблем, потом у него будет работа. Немного рассказал и о работе. И теперь мне стало ясно, что мой Андрей тоже недооценивал Андрея Морозова. Если бы тот задался целью — он бы убил. Только вот цели такой не было тогда. Не пошел он на поводу у отца. Это обнадеживало. Это говорило о том, что Морозов-младший не склонен рубить с плеча, способен трезво смотреть на вещи. В этот день у меня впервые после травмы не болела голова.