Жить для... (Часть 3)

— Как спалось? — спросил Морозов утром. Я заулыбался. — Отлично. Давно так хорошо не высыпался. Я и сам не понимал причин хорошего настроения. Да и неважно это было. Главное, что оно есть. — Влад, я рад, что вы так хорошо себя чувствуете, но нам после завтрака надо снова спуститься к Знаменскому. Вы как? Хорошего настроения как не бывало. — Конечно. Я готов. Хотя и не могу понять, какой от меня толк. — Ну, вчера он был очень даже значительный. Думаю, и сегодня будет. Завтракал я снова на полу. Не мог пока заставить себя сесть за стол. Но и Морозов перестал на меня давить морально и старался делать вид, что все так и должно быть. А может и сам попривык. Во время завтрака в дверь постучали. — Да, заходите, — немедленно ответил Морозов. — Шеф, здравствуй, я только что сменился… — Заходи, Леш, — это был Алексей Стан, охранник. — Шеф, я тут подумал… наш заключенный, он после вашего ухода повел себя немного странно. Мы решили вчера тебя не беспокоить. Это поздно вечером было. — Что там случилось? — Да, вроде, ничего такого, но я решил рассказать, мало ли… Вечером, часов одиннадцать было, он постучал. Он попросил свечку и Библию на час. Я решил, что в этом нельзя человеку отказывать… даже такому. Велел принести. Но одного я его не оставлял. И он вернул все потом. Но я подумал, ты должен знать. — Сегодня с ним все в порядке? — Ну, насколько это возможно, да. Лежит почти все время, кашляет сильно, не жалуется ни на что. — Ладно, я понял. Ты правильно сделал, что сказал. Спасибо. Иди. Стан вышел, а Морозов развернулся ко мне. — Он что, верующий? — Я не исключаю возможность, что он был верующим до определенного момента. Помнится, дядя Вова что-то такое говорил. Но не знаю, до какого именно. В школе — очень возможно. — Как у него это в голове укладывается? Вера и то, что он творил. Я пожал плечами: — Не знаю. Разочаровался? С ним… много чего происходило. — А сейчас? Я не знал, может ли человек перестать быть верующим. И странно, но я никогда не интересовался. Сам я никогда не принимал веру всерьез, и в других это чувство, скажем так, игнорировал, считая больше данью моде, особенно внешнее его проявление. — Ну, что ж, пусть будет Библия. Давай собираться. Через час мы опять отправились в чертов подвал. Идти туда не хотелось. Мрачный каземат давил на психику. Находиться там даже в качестве посетителя было сродни пытке, а как терпел Андрей такое долгое пребывание там, оставалось для меня загадкой. Спускаясь по лестнице, Морозов мне сказал: — Влад, только можно я вас попрошу не уходить на этот раз. Я понимаю, что вам находиться в одном с ним помещении трудно, но одна голова хорошо, а две лучше. Мне нужен человек, который в теме и который на моей стороне. Ведь вы на моей стороне? — Да, Андрей Викторович, на вашей, — ответил я и вдруг осознал, что совершенно не вру. Я действительно на его стороне. И на стороне моего Андрея тоже. Я бы хотел… это было сродни утопии… я бы хотел, чтобы они договорились и мой Андрей приложил все усилия, чтобы помочь Морозову с его проблемой. И мне бы хотелось, чтобы Морозов простил моего Андрея. Нереальные фантазии. — Я почему-то тоже чувствую себя отчасти виноватым в действиях Знаменского. Будто что-то мог сделать и не сделал. Я знаю, что это не так, но… чувствую. Я хотел бы помочь… выйти из этого тупика, но его присутствие действует на меня угнетающе. И я не уверен, что у меня получится. Рядом с ним я забываю, что тоже мыслящий человек и прошло слишком мало времени, чтобы это изменилось. Это ощущение на уровне инстинкта. — Не волнуйтесь. Возможно, я смогу помочь вам справиться с этой проблемой. Сегодня дежурила другая пара охранников. На этот раз Морозов взял с собой не один, а целых три фонаря, охранники вытащили их откуда-то из соседнего помещения. Когда мы вошли в камеру, Андрей лежал, но увидев нас, тут же сел, прислонившись к стене. Выглядел он еще хуже чем вчера. От резкого света он зажмурился, прикрыл глаза руками и некоторое время не мог оторвать руки от глаз. За это время охранники втащили в камеру две табуретки и длинную деревянную лавку с вмонтированными в нее в разных местах скобами. Охранники не вышли, остались в камере. — Не могу сказать, что рад вас видеть, господин Морозов, — сказал Андрей, убрав, наконец, руки. — Я думал, вчера вы узнали все что хотели. Его голос был слаб, но сарказма он не утратил. Морозов же остался совершенно спокоен и даже добродушен. — Я тоже так думал, пока не начал приводить мысли в порядок. Точнее мы начали приводить мои мысли в порядок вместе с Владом, а это оказалось значительно эффективней. И тогда возникли новые вопросы. Поэтому, сейчас мы продолжим наше с тобой общение. Андрей перевел на меня мрачный взгляд, но я старательно смотрел куда-то поверх его головы, состроив каменную физиономию. — В таком случае, я должен вас предупредить, что не намерен рассказывать вам что-либо еще. Ваши вопросы не закончатся. Вы так и будете, как щенок, тыкаться вслепую. Не пустили наверх пищевой цепочки? Обидно, да? Но другого не будет. Поэтому все наши разговоры бесполезны. Я заметил — Андрей не стремился улучшить условия своего существования. Вообще-то, он мог поторговаться, пообещать что-нибудь. Но он даже не собирался. Вчера только вскользь упомянул, что условия не очень комфортные. — Щенок, значит? Однако, Знаменский, это ты сидишь в подвале на привязи и не рыпаешься, разве не так? И именно ты скоро червей кормить будешь. — Вот именно поэтому я и считаю дальнейшее общение совершенно лишним. Вчера я несколько размяк, был благодарен за то, что вы привели Влада, понадеялся, что вы удовлетворитесь полученными ответами и наконец… отпустите меня, позволите… — Андрей закашлялся, молчал некоторое время, тяжело дыша, — Я хотел бы увидеть родителей. Соскучился, сил нет. А здесь мне делать больше нечего. — Зато мне теперь есть чем заняться. Поэтому вопросы я задавать буду до тех пор, пока не получу ответы. И чем быстрее ты на них ответишь, тем быстрее отпущу, никаких проблем. Мне на твою рожу тоже неохота смотреть. Итак, главный вопрос — Знаменский, почему ты сдался? Морозов выдержал паузу. Хозяин, конечно же, не ответил. — Я и не ждал другого, но на этот вопрос ты мне рано или поздно ответишь. Потому что твоя сдача уж слишком похожа на хорошую ловушку. Не пойму вот только, на что ты рассчитывал? Но знаешь, я тебе не верю ни на йоту. Все что делаешь ты, может быть опасным для меня и моих людей. И я должен услышать очень вескую причину такого твоего поведения, прежде чем успокоюсь. Но начнем мы, пожалуй с чего-нибудь попроще. Например, от кого ты получил список на уничтожение моей семьи? Андрей помолчал с полминуты. — Я больше ни слова не скажу, Морозов. — Глупо. Ответ на этот вопрос я знаю, ты упираешься впустую. Морозов спокойным шагом направился к двери, что-то сказал охраннику, а Знаменский метнул на меня обреченный взгляд. — Послушайте! Я сам его писал, — в голосе звучало ярко выраженное упрямство, но помимо него еще и страх. Но он не мог не понимать, что этот ответ не прокатит. — Чушь. Ты же знаешь, как я не люблю вранья. За вранье я наказываю. Попробуй еще раз. — Почему вы решили, что я вру? — Потому, Андрей, что я видел этот список у тебя в кабинете, — ответил на его вопрос я, — Ты мне его озвучивал, но не знал, что в один памятный вечер, когда у тебя сдали нервы, я видел его написанным от руки у тебя на столе. И почерк был явно не твой. Андрей тихо ругнулся. — Может мне ввести еще и наказание за ругань? Вот, кого ты сейчас обругал? Влада? Или меня? — мягко спросил Морозов. — Скорее себя, но почему так важно, кто писал? Реализовывал-то я. Зачем вам еще кто-то? — Слушай, Знаменский, ты своим ослиным упрямством выводишь меня из себя. Твое дело — отвечать на вопросы. Ты уже должен был понять, что я это так не оставлю. Я хочу знать, кто натравил тебя на мою семью. Ты не забыл? — я знаю, кто это. Но я хочу, чтобы ты сам произнес имя. Я понял, хоть и не сразу. Морозов специально задавал Андрею вопрос, ответ на который уже знал. Мотивация молчать, скрывая ответ на этот вопрос, минимальна, а начав говорить, остановиться уже будет значительно труднее в принципе. И именно поэтому Андрей молчал. — Кишка у вас тонка дотянуться до него, Андрей Викторович, — Андрей с бешенством глянул на Морозова, — Вас в живых оставили — радуйтесь. Козел отпущения есть — что вам еще надо? Кончайте с этим уже! — О, да, кстати! Еще один очень хороший вопрос — почему я жив-то? Почему ты из всей семьи не достал только одного меня, имеющего хоть какие-то силы и средства? На закуску оставил? Ты не пощадил никого, даже парней-малолеток. Но я жив. И здоров. И я этого так не оставлю, тварь. Ты мне ответишь, какого черта, почему ты не убил Андрея Морозова? Андрей закусил губу. А я подумал, о том, что должен был чувствовать Морозов, когда члены его семьи начали умирать один за другим, а он ни черта не мог сделать, потому что не знал, где будет нанесен следующий удар. Какое бессилие и ненависть он тогда испытывал. Мой Андрей нервничал и злился и, буквально сдерживался, чтобы не выплеснуть на нас объяснения. Но по какой-то причине молчал. И этим все больше злил Морозова. Я подошел ближе, присел с ним рядом: — Андрей, почему ты не объяснишь? Ведь это бессмысленно. Просто расскажи, что происходит, — Я уже буквально умолял его, видя, что терпение Морозова на исходе. А Андрей вдруг расплылся в совершенно сумасшедшей, похабной улыбке: — Я дурею от твоего взгляда, сучка. Ты уже лег под него? Ты же не можешь долго без хуя в заднице, шлюшка похотливая. Эй, Морозов, как тебе трахаться с моей девочкой? — Что?! Я вспыхнул мгновенно. Я даже не успел осознать, что делаю. На меня накатило бешенство, и мой кулак впечатался в его скулу. Я успел нанести несколько ударов кулаками, ногами, пока кто-то не поймал меня за руку, не сжал крепко, не остановил… — Спокойно, спокойно, Влад. Он провоцирует. Не понимаю зачем, но точно специально это делает. Не поддавайся так легко. Голос Морозова вернул мне разум. Андрей лежал, утирая кровь лохмотьями, натужно, с хрипом дыша. Буквально несколькими ударами я выбил из него дух и тут же мне стало невыносимо стыдно и отвратительно на душе. Насколько же он плох! Я обругал себя последними словами — повелся, как ребенок. Я думал, что никогда не смогу ударить Хозяина, и нате вам — стоило обстановке стать не в его пользу, и я тут же поднял на него руку. Я был поражен, что оказался способен на это. Морозов, тем временем, отпустил меня и сам присел рядом с распластанным Андреем: — Я в любом случае узнаю то, что мне нужно, — сказал он совершенно спокойным тоном, — Я устал ждать. Ты причинил мне вред, отказываешься сотрудничать. Ты, почему-то, не хочешь тупо от меня откупиться. Вчера ты начал говорить, и я понадеялся что ты одумался, но я ошибся. И я тебя предупреждал — больше никаких уговоров. Я уже слишком долго ждал. Я старался быть терпеливым и не хотел становиться монстром, но ты не оставил мне выбора. Охранники подхватили Андрея под мышки, поставили на колени рядом со скамьей. Его тело прижали к скамье и несколькими витками скотча привязали к ней. Руки вытянули вперед и тоже примотали скотчем. Откуда-то взялась горелка, видимо, охранник принес. Затем Морозов достал небольшой темный футляр. Когда он его открыл, я увидел впечатляющий набор — большое количество длинных, разной толщины игл, широкие щипцы, блестящий молоток. Андрей видел приготовления, и было видно, как ему страшно, но он молчал. ни о чем не просил, только слегка охнул, когда его повалили на скамью. — Знаменский, может, не будешь доводить до греха? — Боже! Хватит уже стращать! Решили пытать — пытайте. Плевать я на вас хотел. На обоих. Андрей без сил опустил голову. — Ну, как знаешь. Но ты не забывай — все в твоих руках. Я хочу получить ответ на вопрос, что уже задал. Это простой вопрос, для разминки. Мы все знаем на него ответ, но именно он позволит тебе преодолеть скованность и заговорить. И чем быстрее ты начнешь говорить, тем целее будешь. Знаешь, чем отличается то, что ты делал с Владом от того, что будет с тобой сейчас? Ты же уже догадался? Влад был твоей игрушкой. Даже если ты совершенный псих, ты не хотел бы поломать или изуродовать свою игрушку. У меня же такой цели нет. Я могу калечить тебя как угодно. К тому моменту, как я позволю тебе испустить последний вздох, ты совершенно не обязательно должен быть целым. Я могу отрезать от тебя по кусочку долго, давая тебе время залечить раны, привыкнуть к новому телу и прочувствовать все его уродство. Морозов ласково поглаживал Хозяина по голове, и я не представляю, что чувствовал сейчас Андрей, но я задыхался от ужаса. Даже если в конце была долгожданная смерть, то, о чем он говорил, было невыносимо. И теперь я боялся даже думать, даже предполагать, что Морозов, искалечив его, может решить оставить ему жизнь. Цена была непомерна. Осталось понять — цена чего.