Жить для... (Часть 3)

— Ты гей? — огорошил меня Андрей Морозов однажды утром. Он сидел, развалившись, в глубоком старинном кресле, релаксируя после завтрака, блаженно жмурился и вообще производил впечатление довольного всем на свете человека. Я фыркнул. Вот так феерический вопрос с утра пораньше! — Я «би», если тебе что-нибудь это говорит, — кинул ему в ответ, давясь смехом, — Если бы не Андрей, черта с два я узнал бы, что можно и с мужиком сексом заниматься, да еще и удовольствие получать. Но я узнал, получал это гребаное удовольствие и, естественно, не могу считаться исключительно гетеро. — Понятно. Я никогда не пробовал, хотя от одной мысли подташнивает. А Знаменский? — Ну, хоть мне и говорили, что у него девушки были, я ни одной не видел. Мне кажется, он все-таки гей. — Да он, похоже, как только тебя заполучил, обо всех девушках забыл. — Ну, не знаю. Мне кажется, меня он стесняться не стал бы. Особенно поначалу. Побольнее ударить хотел. Морозов задумчиво почесал затылок. — Мне хотелось бы понять, как ты вляпался в такое жуткое положение с этим Знаменским. Мне хотелось бы узнать о тебе. И о нем. Ты можешь рассказать? Смешливость пропала, как и не было. Я внимательно посмотрел на Морозова. Часто ли приходилось ему мстить? Голову на отсечение даю — это первый раз. И поэтому он не в курсе, что чем лучше знаешь человека, тем тяжелее его убить. Особенно, если этот человек не полное дерьмо. Но нам-то это на руку. Чем больше он узнает, тем меньше ему будет хотеться убить моего Андрея. Но, выложить все я тоже не могу. Но что-то я ему рассказал. Только то, что могло помочь и не слишком задеть самолюбие и мое и Андрея. Я рассказал про свою вину. Я рассказал про его одержимость. Про его тяжелую жизнь и про похищение намекнул, без подробностей. Объяснил, почему Андрей так бурно отреагировал на наезд Виктора Морозова. И откуда взялось такое слепое доверие к Семенову. И, конечно же, я не стал рассказывать про его мазохизм и про недоверие к людям. Я не старался вызвать сочувствие, я не старался обелить Хозяина. Если даже с моим перекосом в сознании, я понимал, насколько его действия ненормальны, глупо было рассчитывать, что Морозов захочет его оправдать. Но я и не сгущал краски, рассказал, как он бывал добр и какое удовольствие иногда дарил. И как иногда мучился от собственной неадекватности. Оставалось надеяться, что Андрей Викторович увидит за всем этим неадекватном человека. — Как бы там ни было, — когда я закончил, в голосе Морозова прозвучало банальное упрямство, — он свихнулся. А психов либо в больнице держат, либо уничтожают. Ты же не считаешь, что я заслужил потерять практически всех родственников разом и остаться с двумя братьями, один из которых наркоман, на руках? А ты? Тебе не кажется, что в чем бы ты там ни был перед ним виноват, а расплатился ты чересчур жестко? Я был согласен. Но я не собирался решать проблему убийством. Мы с Морозовым били баклуши почти неделю. Он называл это отпуском. Хотя, за это время он пару раз куда-то уезжал, я так понимаю устраивать судьбу своих кузенов. Но к вечеру возвращался. Я сделал вывод, что парни обитают где-то недалеко. А еще Морозов сообщил, что доктор не позволяет дергать Андрея до выздоровления, то есть еще неделю. А самому Морозову нужно ехать в очередную командировку, где-то на неделю. Он собирался оставить с нами с десяток своих бойцов — более чем достаточно для охраны. Самочувствие Знаменского постепенно улучшалось. Уже через день ему таблетками сняли боли, он более-менее пришел в себя, но общаться полноценно пока не мог. Он встать-то не мог толком. Я навещал его всего пару раз, когда он спал, чтобы не вызвать подозрений у Морозова. И у меня было время подумать. Особенно по ночам. Мучился, не мог заснуть. Все в моей жизни встало с ног на голову, и я не понимал, что с этим делать. Я скучал. Мое тело скучало по боли. Моя душа скучала по несвободе. А моя задница скучала по сексу с Андреем. И от этого я чувствовал себя значительно хуже, чем мог показать Морозову. Боль мне снилась. Я метался по ночам, переживая заново пытки и побои. Я не понимал, как мне избавиться от желания почувствовать беспомощность. Сила Андрея — это то, в чем я не сомневался. Она довлела надо мной целый год, и не так-то просто было принять ее отсутствие. Всемогущий Андрей пропал, и мне нужно было подумать над тем, что же мне теперь делать и как жить дальше. Морозов считал, что у меня получится. Он считал, что я приду в себя, разозлюсь, захочу отомстить, но я знал — этого не будет. То есть, я мог прийти в себя, но не собирался мстить. Я не собирался делать то, что от меня ждут. Зная то, что я знал сейчас, я не хотел больше безоглядно подчиняться ни своему Андрею, ни Морозову. Я хотел найти свой путь и правильный баланс. Пара месяцев. Я не должен был провести их, поддавшись своим страхам. Даже зная, что через два месяца умру вместе с Андреем, эти два месяца я хотел провести на ногах. Я знал, что должен показать и своему Андрею и Морозову, что я не сломлен. И что мое желание умереть — это не решение безвольного человека, боящегося жить самостоятельно, но решение преданного любовника, не желающего жить без своего друга. Я вдруг понял, что если не смогу поднять голову, то не смогу и уйти вместе со своим Андреем. Я хотел именно такой подарок от Морозова, но не видать мне его, как своих ушей, если я не смогу доказать свой, осознанный выбор. Если не смогу убедить его. Потому что я должен уйти гордо, а не от собственной трусости. Нет! Я не собирался ждать смерти, сложив лапки. Несмотря на однозначные заявления Морозова, я надеялся как-то повлиять на его решение. Глупо наверное, но я собирался бороться. И меня занимал только один вопрос — а сам Андрей рассчитывает выжить или его настолько раздавило предательство Семенова, что он не станет бороться? Лично я бороться собирался. И я собирался применить все свое влияние на то, чтобы заставить его шевелить мозгами и стремиться выжить. И, таки, да, я вспомнил, что у меня есть гордость. И я понял, что мое рабство в том виде, в котором оно было, закончилось. Но мой Андрей этого еще не знал. Та власть, что была у него надо мной закончилась, но не изменилось мое чувство к нему. В этом я был уверен. И мне было интересно, а как себя поведет в этой ситуации Андрей? Сейчас, когда у него нет его власти, нет сил и возможностей. Я знал все о его тайных желаниях. Я знал, что он не может им уступить там, дома, но здесь — это вам не там. Но я, также, знал, что мне будет нелегко их осуществить. Будет ли он сопротивляться? Смогу ли я давить с нужной силой. И что конкретно мне нужно делать, чтобы он осознал — роли переменились. От собственных смелых мыслей голова кругом шла. И Морозов еще масла в огонь подливал. Говорил, что хочет от меня помощи в воздействии на Андрея. Но мне казалось, это стало неактуальным. Знаменский и так обещал делать все для успеха, а его слову можно было верить. Я ошибся. За пару дней до отъезда Морозов собрался поговорить с Андреем. И озвучил мне некоторые свои мечты и надежды. — Я хочу выслушать его план, если он у него есть. Посмотрим, что там изобрел его гениальный мозг. Потом я уеду, но я хочу тебя все-таки кое о чем попросить. Я внимательно слушал. — Мне нужен подконтрольный Знаменский. Во время моего отъезда он не должен почувствовать себя… хозяином положения. Я бы хотел, чтобы ты хоть немного отвел душу. Я, конечно, дам инструкции своим людям, они не дадут ему поднять головы, но если бы ты смог поставить его на колени, это было бы прекрасно. И для тебя полезно. У меня в фантазиях бушуют демоны. Я хочу, чтобы он страдал. Хочу чтобы он расплачивался. — А говорил, что не кровожадный. Ты же измывался над ним все это время. — Не кровожадный. И да, измывался. А теперь завишу от его решений и планов. Это не просто бесит. Это оглушает. И я не могу здраво мыслить. Поэтому и хочу, чтобы ты… чтобы он думал, что ты мстишь, понимаешь? Нет, я совсем не кровожадный. Я просто образец терпения. Мне же еще и работать с ним. И, кстати, заботиться о его безопасности. Потому что я не могу допустить, чтобы он героически погиб. Он должен сдохнуть как собака. — Ты недооцениваешь мою зависимость от него. Мне без него плохо. Ломка — по-другому не назовешь. Но я не отказываюсь. У меня накопились его счета и пора бы ему начать их оплачивать. Я думал всю следующую ночь над словами Морозова, и на следующий день задал вопрос: — Послушай, я хотел спросить, но как-то неудобно. У тебя здесь везде камеры понатыканы? Я… не знаю… как у нас все пойдет. И не знаю, что он может от меня захотеть. Или я от него… Я не смогу находиться рядом с ним и не хотеть… секса. Это выше моих сил, и я не знаю, как отреагирует твоя охрана. — Это не должно тебя волновать. Они будут думать только о твоей безопасности. И им в общем-то все-равно чем вы с ним будете заниматься. Я ни черта не понимаю в этом гейском сексе, но если ты его трахнешь, это будет правильно — опустить его ниже плинтуса… Мне стало паршиво. — Ты так это воспринимаешь? Что он меня только унижал и ради этого все и было затеяно? — Ну, может и не совсем так… Но для него это явно будет унижением. Это было неправильно. Это не соответствовало истине, хотя, а иначе почему Андрей меня чуть не убил за один намек на такое? Он тоже так это воспринимал? Да, конечно. Но я знал почему — из-за изнасилований. А разве я сам по-другому это воспринимал? Нет, по той же самой причине. Но откуда в голове Морозова такой стереотип? От человека, который «ничего не понимает в гейском сексе» это звучало неправильно. Перед тем, как идти к Андрею, я решил выйти на улицу, во двор замка. Из окна своей комнаты я видел, что чуть в стороне от основного здания начинался очень симпатичный на первый взгляд парк. Вот туда-то я и направился прочищать себе мозги и принимать очень нелегкое решение. Уже на середине двора я вдруг сообразил, что ни у кого не отпрашивался. Захотел и пошел. И меня охватило чувство эйфории от осознания этого факта. Я смог. А значит я смогу исправить и свое зависимое состояние. Рабство души, самая тяжелая из всех известных форм рабства, еще не окончательно меня одолело. Я мог мыслить, принимать самостоятельные решения и действовать в соответствии с ними. Я прошел между двумя роскошными клумбами с какими-то цветами и увидел Стана. Тот ковырялся с каким-то чемоданом устрашающего вида. — Ты далеко, Влад? — крикнул он мне. — Пойду, пройдусь в парк, — я не спросил. Я поставил его в известность. У меня было такое приподнятое настроение, что я чуть не подпрыгнул от радости как ребенок. Боже! Как хорошо! Я могу не бояться, не вздрагивать от каждого резкого звука. Я шел по выложенной плиткой тропинке и вспоминал свой скорбный путь до дома дяди Вовы и обратно. Ах, Андрей, что же ты со мной сделал? Я заслужил, конечно, часть этих мук, но все-таки, осознание того, через что я прошел, повергало в ужас. А теперь я мог вырваться из этого ужаса. Парк оказался вблизи не так прекрасен, как издалека. За ним требовался уход. Всюду царило запустение, видно было, что о ландшафтном дизайне здесь слышали, но видимо не было средств для постоянного ухода. И неожиданно, именно в тот момент у меня в голове родилась еще одна идея. Я вдруг придумал, как могу порадовать Морозова. Я был готов на все, чтобы смягчить его. И Знаменский здесь не причем.