Жить для... (Часть 3)

Морозов сотоварищи уехал затемно. Я проснулся, проводил их, долго смотрел вслед белому минивену. Заснуть я больше не смог и пошел гулять в парк. На этот раз я убрел довольно далеко, шел среди темных деревьев по дорожке, вдыхал вкусный прохладный воздух и думал, что чувствую себя именно сейчас совершенно свободным. И очень не хотелось расставаться с этим чувством, но я знал, моя свобода — это иллюзия. Даже мои чувства и желания — это иллюзия. И душа ныла… Там, в доме, остался самый противоречивый человек на свете, мой Хозяин, служить которому я буду до конца своих дней. Я рвусь, рвусь и не вырвусь. Я пытаюсь изображать самостоятельность, но по факту выполняю то, что наметил Андрей. И даже расплата самого Андрея, его страдания будут проходить по его сценарию. Моих решений просто нет. Андрей мягко и незаметно подводит меня к нужной ему линии поведения. Был краткий, незначительный момент, когда я мог принять какие-то свои решения, когда не знал, где находится Андрей. Но теперь поздно. Я буду служить ему, выполнять те функции, которые он требует, даже если эти функции противоречат обычным нормам поведения между Хозяином и рабом. Но, по его приказу, я и это смогу. И руки опускаются от осознания собственной несамостоятельности и несвободы. И полного понимания неизбежности расплаты после. Что озвучил Андрей — просьбу или приказ? Получив, вроде бы, просьбу, внутренне я воспринимал ее как приказ. Головой понимал, что могу не выполнять его, что даже, может быть, Андрей действительно просто просил, но мне было проще подчиниться и объяснять свои действия именно приказом. Так было спокойнее. Я дошел до развилки. Прямо передо мной стоял дуб, высокий и ровный. Направо и налево от него уходили две совершенно одинаковые дорожки, а под ним стояла деревянная скамейка с высокой резной спинкой. Я невольно обратил на нее внимание. Великолепная, искусная работа настоящего мастера резьбы по дереву. По уровню мастерства я мог бы решить, что эта старинная работа, но по внешнему виду — вещь была довольно новая. Она не могла быть сделана, например, во времена деда или прадеда Морозова, слишком свежо выглядела. Я рассмотрел каждый завиток, листик, цветочек, попытался ее покачать. Так и есть, сделана на совесть. Я уселся на нее и откинул голову на спинку и прикрыл глаза, чтобы просто помечтать. О Андрее, о себе, о нас. И там, на той скамейке под дубом, задремал. В тот день я не пошел к Андрею. Я вернулся утром в дом к завтраку, поел и снова ушел в парк. Я снова дошел до скамейки и сначала сходил дальше по левой дорожке, ведущей под уклон. Вышел к реке с глинистым берегом и порослью молодого ивняка, помочил ноги, распугал лягушек в небольшой запруде, прошел по берегу еще дальше, пока не уперся в какие-то уже совсем непроходимые джунгли. Вернулся домой к обеду. После обеда отправился по правой дорожке от скамейки, в горку. И поймал настоящий восторг, обнаружив хвойный лес с кошмарным количеством лисичек. Я не был настоящим грибником, но кто ж не знает лисички? По эту сторону края леса я так и не обнаружил, и в какой-то момент решил поворачивать назад, поняв, что жутко устал и хочу есть и спать. Я все время думал. Результатом этих раздумий было понимание, что я раз за разом откатываюсь назад, сдаю позиции и проигрываю Андрею в борьбе характеров. Я более мягкий, у меня низкая самооценка, я не настолько владею ситуацией, чтобы точно знать, как правильно поступать. Даже тогда, когда я вроде бы знаю, я слишком не уверен в себе. И еще я боюсь. Я все еще стремлюсь избежать боли. Я все еще не настоящий мазохист, чтобы нарываться на пытку и выпрашивать ее. И возможно, я не смогу им стать. И именно поэтому я никогда не стану для Знаменского равным партнером, о чем осмелился мечтать. Я боюсь его. И, наверное, он это знает и его это устраивает. Я решил донести эту мысль до Андрея. На следующее утро, состроив на лице мрачную решимость, я явился к своему Андрею. Он лежал, как и позавчера, вытянувшись, но не спал, а, не отрываясь, смотрел на дверь. Он меня ждал. И у меня от его взгляда волосы на голове зашевелились — так было наэлектризовано пространство в комнате. Да и слово «ждал» на самом деле здесь совершенно не годилось, просто я не знал более эмоциональный синоним, означающий ожидание. Когда я вошел, меня буквально сожрали глазами. Я немного даже растерялся и только теперь понял, как выглядит мое вчерашнее отсутствие. Но я постарался остаться спокойно-нейтральным, хотя бы внешне, пусть не внутренне. Обычно, Андрей читал мои эмоции с полпинка, но не теперь, когда сила, вроде бы, была на моей стороне, а он был явно в совершенно растрепанных чувствах. Я видел, что у него ничего не вышло. Я смотрел на него абсолютно ничего не означающим взглядом, играл, а он этого совершенно не понимал. — Как провел ночь? — ровно поинтересовался я. Андрей не ответил, поднял глаза к потолку, и я видел, что его глаза наполнились влагой. Мне было не совсем понятно почему, но он совершенно с собой не справлялся. — Интересно, — снова заговорил я вкрадчиво, — что устроил бы ты мне, если бы я рискнул не ответить тебе на прямо поставленный вопрос еще с месяц назад? Его губы задрожали, он сглотнул через силу, но все-таки выговорил: — Я… я…. в порядке. — А еще интересно, что ты устроил бы, если на прямо поставленный вопрос, я рискнул бы соврать? Помнится, что-то такое было. Больше он не смог. Я всего несколько раз видел, как Андрей плачет, но то были другие слезы, отчаянные. А тут были боль и страх в чистом виде. Он закусил губу и зажмурился. Из уголков глаз полились слезы, они стекали на подушку, а он даже не пытался их утереть. Я подошел к нему, стараясь и сейчас выдержать неторопливый спокойный темп. Я сел на край кровати у изголовья, и он уткнулся носом мне в бедро. Просто нужно было подождать, пока он успокоится. Когда у него немного отлегло, я снова заговорил: — Давай начнем сначала. Как ты провел ночь? — Ужасно, Влад. Я почему-то решил, что ты ко мне зайдешь позавчера вечером. Но ты не пришел… Я был уверен, что ты придешь вчера, но ты снова не появился. И я подумал… Я подумал, что ты… оставил меня, что я снова один. Что я наломал дров, и ты отказался от… меня. Я вдруг понял, что ты мог… рассердиться, и ничто не мешает тебе… Я не имею права надеяться, рассчитывать. Я не думал, что это будет так трудно. Черт! Ты — последнее, что у меня осталось. Я почти не спал, все думал, почему ты не пришел. Ты так рассердился? Я боялся, что ты не придешь и сегодня. Прости, что соврал, я не буду больше, обещаю. Я хотел быть сильным, но ничего не выходит. У меня вообще последнее время ничего не выходит… Последние слова он уже прошептал. Я наклонился к нему, вытер слезы и он смог разлепить ресницы и посмотреть на меня. Я решил быть откровенным: — У меня не было мысли отказываться от тебя, Андрей. Просто мне надо было подумать. И знаешь, что я понял? Я понял, что боюсь тебя, Андрей. Все время, чисто по-животному, на подсознании. Даже сейчас, когда ты растекся лужей и не можешь мне ничего сделать, я боюсь тебя, боюсь, что ты сделаешь, если освободишься, если получишь назад все, что потерял, станешь опять собой — сильным, могущественным и жестоким. — Но я… — я положил ему руку на губы, заставляя замолчать. Все, что он мог сказать, я и так знал. — Наверное, этот страх никогда не уйдет из меня. И из-за него я не могу принимать решения и вести себя так, как считаю правильным. Я все время скатываюсь не туда. Я слишком боюсь будущего. Но сейчас я могу стоять рядом с тобой на ногах, не на четвереньках, могу касаться тебя, если мне хочется, и могу уйти, если мне надоело находиться рядом, хотя даже такое поведение кажется мне срежиссированным тобой. Я в ужасе от этого, но я счастлив. Я думаю, что потом ты мне все это припомнишь, будешь избивать, посадишь на кол и отрежешь лишние части тела, но сейчас я счастлив. И живу в иллюзии. Я дышу, я вспомнил, как это делается. Я улыбаюсь. Оказывается, я не разучился, представляешь? Мне хотелось бы попросить тебя о милости, казнить меня, когда вернешься к власти, но это было бы слишком легко. Я хотел бы остаться с тобой и испытывать адские муки за свою дерзость и вспоминать свое счастье. Я задохнулся и поспешил уйти от выбивающей дух темы: — Сейчас, когда Морозов уехал, ты должен сделать всего две вещи: первое — ты должен четко сформулировать и отработать план, по которому будет проводиться операция против Алекса. Это пожелание Морозова. Он сказал, что после окончания этой «маленькой войнушки», на которую он отправился, он полностью посвятит себя вашим делам. Когда он вернется, ты должен будешь ему отчитаться. И второе — у тебя есть две недели на то, чтобы расслабится, отдохнуть. Отдохнуть от всего — от своего вечного контроля над всеми, от собственной силы и власти, от необходимости носить маску. Ты должен поплыть в своих желаниях и напиться своими страданиями. И я обещаю, что позволю тебе это сделать. Я не настолько наивен, чтобы полагать, будто ты сможешь быть в таком состоянии всегда. И я не настолько наивен, чтобы надеяться на пощаду после. Позавчера ты озвучил мне свою просьбу и это — единственная индульгенция, что у меня есть и которую ты после можешь полностью игнорировать. Твоя просьба. Я буду делать то, что тебе хочется так, как я это понимаю, а ты будешь выполнять то, что я буду от тебя требовать. Без звука, без возражений. Если я услышу хоть один намек на недовольство, я зашью тебе рот. И я не буду тебя щадить, потому что тебе это не нужно. Ты этого хотел? Андрей уже не плакал. Он лежал, широко распахнув глаза и жадно впитывая каждое мое слово. После моего вопроса он без промедления кивнул. — Хорошо. Тогда вставай. И в ванную. — Промываться? — от его хриплого голоса меня передернуло. Он был готов к этому. Он все это уже проходил и от этого мне было совершенно мерзко. Я не видел разницы между тем, что делал с ним Петр и тем, что собирался делать я. Оставалось надеяться, что эту разницу видел он. Я ответил «да», и Андрей двинулся в ванную выполнять приказ. Дверь не только не запер, даже не счел нужным ее прикрыть, демонстрируя мне полную свою доступность. Мне стало совсем тошно. Он вернулся минут через 20 — халат на голое тело, опущенная голова, остекленевший, но упрямый взгляд. — Влад, что дальше? Я подошел ближе, распахнул этот его халат, медленно провел по груди руками, скрутил сосок, постаравшись причинить боль. И подумал, что совсем недавно мне было запрещено так хозяйничать с его телом. Я не мог даже просто трогать его без разрешения. Но сейчас Андрей молчал. Еще бы он сказал что-то против! — Я хочу тебя слышать. Тихий стон-согласие в ответ. Я потратил не меньше десяти минут на то, что оглаживал его тело, касался везде, где хотелось. Я как-то вдруг, внезапно глубоко погрузился в этот процесс, потерялся в нем. Мои руки двигались по его коже, и пальцы покалывало от напряжения. Я брал в руку его мошонку, крепко сжимал, и слушал, замерев, его тяжелое дыхание и упивался его дрожью. Когда еще мне было позволено касаться его так? И как я иногда мечтал о таком! Я обхватывал пальцами его ствол и медленно двигал, гладил. И наблюдал как он крепнет, наливается желанием. Я упивался его реакцией… — Ну как? Получается играть роль мученика? В ответ резкий выдох, расфокусированный взгляд. Я не собирался издеваться. И тем более не имел в виду насилие, хотя мне самому сдерживаться было безумно трудно, но уже чего-чего, а терпеть я научился. Я хотел только дотянуться до того, что мне ранее было недоступно. А потом я опустил руки. Волна судорог, всхлип сквозь сжатые зубы, были мне наградой. — Одевайся. Идем за розгами. Еле заметная усмешка в ответ, но ни единого протестующего звука. На дежурстве сегодня торчал парень по имени Юрий — здоровый, отнюдь не добродушный мужик. — Юр, я хотел бы тебя попросить, — обратился я к нему, когда он многозначительно потряс наручниками, — Можно без них сегодня обойтись? — Ну, Максимыч, это ж твоя безопасность! И откуда пошло это «Максимыч»? Уже четвертый человек из охраны так меня назвал. Смешно, ей-Богу! Я махнул рукой. — Он сейчас и мухи не обидит, не то, что меня. — Ну как знаешь… Мы с Андреем спустились вниз и я повел его в сторону парка. — Значит не обижу и мухи? Задело? Я даже голову не повернул. — Послушай, Влад. Ты не запрещал мне говорить. Если я должен молчать, ты мне так и скажи, и я заткнусь, но если нет… ты сейчас меня… трогал… Зачем? Я всегда думал, что тебе не может быть это приятно. Ты же не… Помнишь, тогда? Ты распустил… ну… стал трогать… я завелся, а потом… Я думал ты притворяешься, меня поиметь решил. Я знал, помнил о чем он. Потом я оказался под псами. Потому что он не так понял. Я остановился: — Мне хотелось тебя трогать и раньше, и тогда. Я боялся. Ты не разрешал, а я не знал, как тебе доказать, что мне приятно. И тянет. И терпения не хватает держать руки на привязи. А ты вывернул все черти как. Нет, я понимаю почему, понимаю, что ты заподозрил. Но это было не так. — Я не верил. — Я знаю.