Жить для... (Часть 3)

На мысль о розгах меня натолкнули те заросли, в которые я уткнулся накануне. Стояла жара. Вооружившись ножом и веревкой, я повел Андрея по знакомой уже мне дорожке к реке. — Позволь мне самому, Влад. Я знаю… Или мне нельзя брать нож? Я думал ровно секунду. — Конечно, можно. Я протянул ему нож. Моя жизнь и так принадлежит ему. А в розгах он точно разбирается лучше. Андрей работал быстро, ловко, по одним ему известным признакам отбирал подходящие прутья, будто только и делал всю жизнь, что розги заготавливал. Буквально через полчаса был готов здоровый пучок, который я стянул веревкой. Хотел было закинуть его себе на плечо, но Андрей снова остановил. Молча. Одним взглядом. И, отдав мне нож, взялся сам. У меня закружилась голова — владелец миллионного состояния, мой Хозяин идет впереди меня и тащит на спине вязанку ивовых прутьев для порки. И задница эта его, обтянутая трикотажными штанами, так и просится чтобы ее высекли. Жакет задрался. Случайно? А вот мне кажется, что специально выставил… Бредовые мысли, бредовые фантазии… Я не выдержал, тормознул его около скамейки. Отнял и откинул в сторону вязанку. — Что? — в глазах Андрея недоумение. Я притянул его к себе близко, сжал в руках его плечи. И почувствовал, что он подается ближе сам, сам хочет прижаться. И больше не задает вопросов. Боже, как хорошо, что я могу вот так запросто обнять его, прижать к себе, погладить по спине, запустить руку в волосы, поцеловать. Я стоял и вдыхал его запах, и у меня кружилась голова от вседозволенности и его близости. А он замер, и мои руки чувствовали, как он тянется ко мне сдержанно, но вполне однозначно. Будто боится поверить, что попал в такой переплет, но вроде как и не жалеет. Я запустил руки ему в штаны, добрался до кожи и знал, что сейчас смогу пресечь любые его возражения. Я мял его ягодицы, сначала напряженные и холодные, но постепенно Андрей расслабился, потеплел. И вот уже уткнулся носом в мою шею и тяжело дышит. Так прошло сто лет. Андрей немного откинул голову, глянул на меня снизу вверх, заговорил: — Давным-давно, Влад, я нарисовал себе в воображении идеальную любовь двух человек, двух мальчиков. Это была не сказочная ванильная любовь между двумя парнями, а нечто другое. Один из парней был принц, он был великолепен во всем — веселый, яркий, красивый, всеобщий любимец и прекрасный, понимающий друг. А второй — обычный ботаник с тягой к мазохизму, робкий, преданный, послушный, и распахнутый для своего принца. Эти двое любили друг друга, растворялись в чувствах. Принц был суров, но справедлив. Ботаник — рассеянный и наивный. За бестолковость, принц часто наказывал своего ботаника. Всегда за дело. А ботаник, понимая свое несовершенство, хотел стать лучше, хотел стать достойным своего принца. И принимал наказания с радостью и смирением. Он хотел стать идеальным. Андрей закрыл глаза и, кажется, его повело. Он полностью погрузился в свою фантазию, замолчал. Но через пару минут он опять открыл глаза. — Я рисовал в своих фантазиях такие наши с тобой отношения. Но потом, в какой-то момент, я понял, что это сказка, и почувствовал жесточайшее разочарование. Я понял, что ты не такой, как я себе нарисовал, вовсе не сказочный принц. И ты никогда не захочешь испытать ко мне такое чувство. И я возненавидел себя и начал презирать за те глупые фантазии. Я пытался бороться со своей зависимостью, пытался что-то сделать. Поездка с Петром была самым сумасшедшим моим предприятием, чтобы вырваться из сетей. Были и другие. Но, ничего не вышло. Совершенно ничего. Учась в универе, я буквально через ночь смотрел почти один и тот же повторяющийся сон. Там ты берешь меня, властно, нежно, по-хозяйски, не позволяешь шевельнуть ни ногой ни рукой, прижимаешь. А я еле дышу, дико возбужденный, таю в твоих руках, подмахиваю и кричу. Боже! Я свихнулся тогда от этих снов! Ни время, ни насилие не убило мое желание. — Влад, ты сказал, что я должен просить, и я понимаю почему. Хоть мне и не хочется это признавать, но ты прав — если каким-то невообразимым образом я выживу и верну себе прежнее положение, не знаю, что я натворю, что буду чувствовать, как моя сумасшедшая голова извратит теперешние события, и я боюсь за тебя. Лучше бы мне умереть. Но моя просьба — это хоть какая-то гарантия твоей безопасности. Я не забуду, что я просил. И это знание не позволит мне свалить всю вину на тебя. Поэтому я прошу тебя, Влад, возьми меня, здесь, сейчас, когда я, безвольная игрушка в твоих руках, мечтаю о том, чтобы ты сделал меня своим и не выпускал. Я всю жизнь мечтал об этом. Я зарычал. Я потерял берега. Я перестал видеть и слышать, я только чувствовал. Я сошел с ума. Я потянулся к Хозяину, чтобы слиться с ним. Я начал целовать его везде, где только доставал, уложил на траву, распахнул жакет, стянул доставшие меня брюки. У меня кружилась голова от осознания того, что мне позволено делать. И я был согласен лишиться жизни за это. Я выцеловывал каждый сантиметр его тела, смутно припоминая, что однажды я уже делал что-то подобное. Я старался быть самым нежным, самым осторожным. Я не слышал от него болезненных стонов когда проник в него пальцами. Он был растянут и влажен. Он знал. Он готовился. В голове образовалась гулкая пустота, а внизу, в первоисточнике, заклокотал, забурлил бешеный поток, стремясь найти выход. Я все еще медлил, я все еще помнил кто он и кто я, но его голос окончательно прорвал плотину: «Давай, Влад, смелее…». И я не понял как оказался внутри, с сумасшедшим напором вдавился глубоко, утонул в его теле, в нем. И он застонал. Это был такой стон! В нем смешалось все — и боль и облегчение, и восторг и ненависть, и годы ожидания и его возмущенная гордость. Голос Андрея, низкий, вибрирующий, взорвал меня изнутри, и я стал диким зверем, навалился на его покорное тело, начал двигаться не хуже отбойного молотка, выбивал из Андрея все новые и новые стоны, слушал их, подпитывал ими свою необузданность, копил, чтобы выплеснуть, как вулкан раскаленную лаву, сжигающую все на своем пути. Конечно, я не смог ничего контролировать, хотя в планах такое было, и кончил в него, пометив навечно свою территорию также, как когда-то сделал он сам. А он, сотрясаясь от собственного оргазма, вцепился в меня, как клещ, и я не представлял себе той силы, что могла бы его от меня оторвать. В тот момент мы были единым, неразделимым целым. Повалившись на него всем своим немаленьким весом, я держался за него, ловя последние секунды этой близости. И сомневаясь, случится ли такое хоть еще один раз в моей жизни. Потом, спохватился. С трудом приподнялся на дрожащих руках и перекатился на траву рядом. Сообразил кое-что… — А ну-ка, вставай! Поднимайся! Нельзя тебе спину охлаждать. Давай! В мутном взгляде Андрея мыслей было две штуки: «Какого черта?!» и «Оставь меня в покое!». Но я не оставил. Оглядевшись, я понял, что мы находимся в десяти шагах от резной скамейки. И пинками и тормошением, заставил Андрея встать и перебраться с земли на скамейку.

***

Мы сидели на лавочке минут десять, а потом я понял что вокруг начало что-то неуловимо меняться. Я почти физически начал чувствовать, как растет напряжение, как сгущается воздух и темнеет, будто туча набежала. Я с тревогой глянул на Андрея. Он сидел на скамейке, откинув голову на спинку и закрыв глаза, и я видел, что у него начали судорожно сжиматься и разжиматься кулаки. Мне стало нечем дышать. Он жалел. Разочарован. Я практически слышал, как он ругает себя за несдержанность и слабость, меня за дерзость. Он жалел, что попросил. Он считал это своим поражением. Его последний бастион пал, и он чувствовал себя грязным, использованным и разбитым. И все эти эмоции прямо-таки перли из него неудержимо, ломая возникшее блаженство и, если хотите, хрупкое мое счастье. Но его ли? Этого ли он хотел? Но я не жалел ни о чем. Я знал, что с того момента, как я преступил черту, я смертник. Если его убьют — я последую за ним. Если он выживет — он прикончит меня, не сумев смириться с собственным поражением. И сейчас это не казалось страшным, просто неизбежным. Но с другой стороны, здесь и сейчас во мне появилось злое удовлетворение — я победил, я был сверху. Как финишная черта в длинной гонке. И я получил таки его себе. Наконец, я не выдержал, поднялся со скамейки, аккуратно поправил, отряхнул свою одежду, и посмотрел на Андрея. Он все также сидел откинув голову, но уже смотрел на меня из-под ресниц, наблюдал. Я встал напротив него и не спросил, констатировал: — Не простишь. Андрей мотнул головой: — Сам виноват. — Значит жалеешь. Снова мотнул головой. — Чувствую себя мерзко. Не в тебе дело, Влад, это у меня в голове. Я знал, что будет тяжело смириться. Внутри все бунтует. Но я хотел этого. Не о чем жалеть. И ни слова, было ли ему хорошо. Господи! Как мальчик с девочкой в первый раз! Что ж, я решил добавить остроты в это нытье: — В любом случае, меня это не волнует. Я не собираюсь падать на колени и молить о прощении. С того момента, как ты сюда приехал, у тебя не было ни единого шанса этого избежать. Я не хочу бояться. Я хочу урвать свой кусок счастья и готов за него платить. И я собираюсь уничтожить твою скорлупу, просто потому что сам ты никогда не решишься выбраться из нее. Вставай. У нас еще есть дела. Андрей тяжело поднялся, сделал пару неуверенных шагов, будто ноги не слушались, добрел до откинутой вязанки. — Прости, Влад, — сказал он устало, — еще ни один человек не попадал в такую дурацкую ситуацию, мне кажется. Я попросил. Я получил. Кроме того, мне очень не хотелось, чтобы у Морозова была возможность шантажировать меня… этим. Но это же еще не конец. И я надеюсь, что ты нас с Морозовым не разочаруешь. Действуй. Я буду следовать за тобой.