Жить для... (Часть 3)

Я буквально остолбенел, когда на следующее утро зашел к Андрею в комнату, и увидел его, сидящим в одних трениках по-турецки на кровати, в окружении листов бумаги перед ноутбуком. Он явно взялся за работу. Я не раз видел его за этим процессом, но в таком нелепом виде, пожалуй, впервые. Обычно он уверенно восседал за своим рабочим столом в кабинете, даже дома, чуть ли не в галстуке — в одной руке трубка телефона, другая держит компьютерную мышь и что-то кликает. И одновременно он что-то говорит в трубку, ругается или, наоборот, довольно поддакивает. Но на самом деле, дома он работал мало. У него был нормальный кабинет в офисе, и там я никогда, понятное дело, не был. Здесь, у Морозова, Андрею, похоже, создали приемлемые условия для работы, но пленником он от этого быть не перестал. И, несмотря на некоторую неуверенность, я заставил себя вспомнить о том, что нужно мне и что нужно самому Андрею. Работа никуда не убежит. Открылась дверь, и один из Морозовских парней, оставшихся с нами подал Андрею папку с бумагами. — Спасибо. Это пока все. — Обращайся, если что. Андрей Викторович велел тебе содействовать. Андрей кивнул, не отрываясь от монитора. Я нахмурился. Кажется, он даже не заметил, как я вошел. — Встань. В ответ я получил недовольный, раздраженный взгляд: — Влад, подожди. Мне нужно минут 10… закончить анализ. Если ошибусь… Вот как? Я подошел, взял Хозяина за подбородок, заставил смотреть мне в глаза: — Слушай внимательно. Ты принадлежишь мне. Твое время принадлежит мне. Я сказал — встань. Внутри, в глубине этих его черных глаз заклубился знакомый гнев, но… небольшая заминка, и он резко захлопнул крышку ноутбука и отодвинул его в сторону. Гневаться изволит? Правда, папку с бумагами он отложил довольно аккуратно. То ли понял, что я все равно настою на своем, то ли, на самом деле, в этом не было большой проблемы, но он, наконец, выполнил приказ. Я смотрел, как он поднимается, надевает тапки, и думал, что не должен повторять старые ошибки. Я не должен превращаться в жуткую, злобную и мстительную тварь. — Что дальше? Я не ответил, прикрыл глаза, сосредоточился на задаче: — Готов? Тогда идем, — я не слишком нежно ухватил его за плечо и подтолкнул к двери. У дежурного охранника забрал пару наручников. Тот попытался что-то мне сказать, но не рискнул, заткнулся на полуслове. Я сам надел на Андрея наручники и, чутко настроенный на его настроение, ясно почувствовал, как с этим немудреным действием к нему пришло спокойствие, а гнев улетучился. Я вывел его во внутренний двор, туда, где находилась стена оранжереи. Вчера я тщательно осмотрел это место и оставил здесь в ведре замоченные розги. Здесь имелась каменная колонна, к которой можно было привязать Андрея при необходимости, здесь стояла замечательная, длинная, деревянная лавка для отдыха, здесь было, с одной стороны, достаточно открытое место, с другой — почти никто не мотался туда-сюда постоянно. И главное — здесь находился замечательный старый заброшенный колодец, в котором не было воды, но сохранились все металлические крюки, намертво вогнанные в камень, и держатели для ведер, и различные подставки. И Андрей, окинув взглядом это место, одобрительно хмыкнул. Конечно же, он сразу оценил все его преимущества. — Слушай меня внимательно, Андрей, — заговорил я, — Я не профессиональный палач, но за последний год я многое познал. И ты на своей шкуре будешь оценивать, насколько хорошим я был учеником. Я знаю, что ты не слишком рад такому раскладу, что тебе не слишком приятно подчиняться собственному рабу. Но я уже давно понял, что тебе нужно, у тебя больше нет шансов притвориться и спрятать свои желания. На эти две недели ты мой, твои желания принадлежат мне. Каждое свое действие ты должен согласовывать со мной. Ты должен вспомнить, что такое подчинение, хоть я и знаю, как тяжко тебе пришлось. Но на этот раз слишком плохо тебе не будет. Я обещаю. Я подвел Андрея к колодцу, прицепил его руки к верхней перекладине, на которую раньше наматывалась цепь. Он весь вытянулся под небольшим углом, плотно прижавшись к высокому борту колодца. Задышал тяжелее. Я снял с него штаны. Я не торопился. — Вчера я немного потерял контроль, — снова заговорил я, оглаживая, ощупывая его зад, — сорвался, можно сказать. Но, тщательно все обдумав, я решил, что за рамки я не вышел, и это меня порадовало. Сейчас, и каждый день, я буду проводить то, что ты называл «профилактическая порка». 50 ударов каждый день. Чтобы не забывал свое место. Мы не будем прятаться. Тебя здесь хорошо видно. И охрана в любой момент может посмотреть и проверить, не перегибаю ли я палку. Я не забываю, что ты нужен Морозову в рабочем состоянии. — Послушай… — Да, и уж не обессудь, твоего мастерства у меня нет, и за последствия я не ручаюсь. Но буду очень стараться. И твоих этих садо-мазо игр мне не надо. Можешь не считать, я сам. И орать можешь, сколько хочешь. Я заметил как задрожал Андрей. Подумал, что неплохо бы понять почему. Решил заставить объяснить после. Бил сильно. И неумело. И на крики его, которые он, поначалу, пытался сдержать, не обращал внимания. Я считал, кажется, больше для себя, чем для него. Чтобы не думать о том, что творю. К какому-то моменту разобрался, как нужно бить, чтобы не пропарывать кожу до крови. Но, само собой, было уже поздно. Его ягодицы покрылись ярко-красными кровавыми полосами. Ты был согласен на что угодно? Терпи теперь. Все равно уже ничто не спасет — вся задница и так в рубцах. Жалко. Такая красивая задница была. Я бы с большим удовольствием ее целовал, а не уродовал. Но ты захотел так. Не кричи теперь. Терпи. Но он кричал. К концу порки, когда моя рука буквально отсохла от напряжения, я ощутил жуткий прилив. Его крики и стоны невообразимым образом разбудили моего зверя. Скрутило в паху, позорно одеревенел член и запросился, и заныл, желая получить эту измученную задницу. И я не нашел причин себе отказать. Положил руки на пылающие ягодицы, развел в стороны, зашептал ему в самое ухо: — Не могу, хочу тебя, хочу все время, еле сдерживаюсь, теряю разум, не могу спать по ночам, представляя себя в тебе. Обожаю, как ты выгибаешься в моих руках. Ты ведь даже не догадывался, да? Какой огонь разжег, как заразил меня своей похотью. Заставил думать только о себе и о сексе. Я не могу отказать себе в этом. Я буду тебя брать когда захочу, и как захочу, и сколько захочу. Он снова дрожал, не издавая ни звука. И я подумал, что не должен волноваться о его чувствах. Он не слишком волновался о моих все это время. Он насыщался. А теперь моя очередь. И я вломился в него, без подготовки, без раздумий, круша все на своем пути, беря свое и не собираясь кому-либо отчитываться о своих действиях. Ха! Вчера он получил удовольствие, но сегодня я был, кажется, слишком напорист для него. Он выгнулся от боли, закричал, завыл в мою руку, которой я зажал его рот, стараясь хоть как-то заглушить его. Я не обращал внимания на его страдания, сосредоточившись на собственных феерических ощущениях. Я таранил его, не позволяя ему взять себя под контроль, сохранить достоинство. Мне нравилось, что он кричит. Мне нравилось, как он реагирует, как бьется подо мной. После приглушенного крика, стали раздаваться мучительные стоны, и они завораживали и доводили до сумасшествия. И возносили меня на невообразимые высоты вожделения. Я мучил его вечность и готов был мучить еще столько же. Я понимал, что творил, но не смог найти в себе силы остановиться. Во мне не было сожаления. Из меня куда-то пропало все человеческое. Я помнил одно: мы оба — звери. А потом Андрей висел на скованных руках и из-под наручников текла кровь. И я замечал все — и новые синяки, и дрожащие ноги, и сотрясаемое мелким тремором плечи. Он, постанывал, пытаясь прийти в себя. Единственное, чего я не видел, но хотел видеть — его лицо. Я отцепил его руки с крюка, позволил осесть на землю и, ухватив за волосы, заставил поднять голову. Все его лицо было залито слезами, губа прокушена, глаза зажмурены. И только тогда я испугался. — Андрей! Господи! Андрей!.. У меня самого чуть ноги не подкосились от мысли, что я вообще все не так понял, что Андрей ждет и хочет чего-то совершенно другого…. Мучительная гримаса, болезненно искривленные губы дрогнули, Андрей открыл глаза, мутно глянул, но увидел мое лицо, затряс головой: — Нет, Влад, нет! Все хорошо, Влад… — всхлипнул, — все правильно. Я сейчас, — Андрей провел дрожащей рукой по лицу, стирая слезы и следы своей боли. Позволил себе отдышаться буквально несколько секунд, упираясь в землю руками, и поднялся на колени. Посмотрел на меня уже более осмысленно — никакой злости в глазах, скорее благодарность. Я чуть было не шарахнулся в сторону, стремясь сбежать с места преступления, но был пойман. Андрей схватил меня за руку и вот так, стоя на коленях, прижался к ней губами, пока я беспомощно бормотал: — Прости, прости меня… Хозяин. — Слушай, не вздумай себя в чем-то корить, и не вздумай меня жалеть. Это то, что я заслужил. Я знаю. У меня на лбу это написано. Давно, в детстве, ты видел это лучше всех. Я — жертва. Всегда таким был. У меня такое лицо, такое тело и такое поведения, что все видят во мне жертву, сколько бы я ни доказывал обратное. Я не смог ничего с этим сделать, а тебе ли не знать, как я старался. Но теперь я готов, я могу отпустить себя. И я люблю тебя. Ни от кого другого я этого не принял бы. Только от тебя. Спасибо тебе. Я пришел в себя, успокоился тут же. Я молодец. Сделал все правильно. Хозяин доволен. Значит надо продолжать.

***

Несмотря на бурное утро, день прошел спокойно. Андрей шел туда, куда я его вел. Он делал то, что я ему велел. Я выделил ему время для работы, и не отказывался обдумывать его просьбы. И к вечеру я подумал, что из меня получился бы не такой уж и плохой Господин для Андрея. В отличие от него самого, я разумен. Я будто бы забыл, как у меня снесло крышу утром. Точнее, не забыл, а решил, что такого сумасшествия больше не допущу. И еще я забыл что нам отведено только две недели. А потом его у меня отнимут. На следующий день все повторилось — я его снова отлупил, и кричал он теперь уже совершенно отчаянно, потому что старые повреждения его задницы, конечно же, еще не зажили. Потом я снова его трахнул. И он снова целовал мне руку — сделал это каким-то ритуалом. Так же прошел и следующий день. И следующий. Мы общались очень спокойно. Много разговаривали по делу. Много про нас. Ходить Андрею было теперь больно, но я настаивал, и он ловил кайф в своем подчинении. Я видел это, видел как он опускает глаза, если я хмурю брови, как краснеет, и его возбуждение становится настолько сильным, что не заметить невозможно. Он уговаривал, умолял меня брать его снова и снова, хотя я видел, что ему очень больно. Ему нужна была эта боль, это подчинение. Мы ходили к резной скамейке и там он, опускаясь на колени, просил. Просил дать отсосать, просил разрешить сделать массаж, брал мои руки в свои и целовал. Он стелился передо мной, совершенно потеряв берега. С той же отчаянной силой, с которой он раньше рвал мое тело на части, теперь он был готов разорваться сам. Я поражался, до какой степени он себя отпустил. Просто позволил себе все, о чем мечтал. А я отлавливая, чувствуя его потребности и сопоставляя со своими выводил некое общее блаженное равновесие легко, без напряжения, будто всю жизнь только этим и занимался. И не было границ этой нирване. Будто заплыл в море далеко от берега, лег на спину и покачиваешься в теплых волнах, забыв, что может накрыть волной и можешь утонуть, захлебнуться. Как-то я признался ему, что до сих пор, все время ищу его одобрения. На это он ответил, взяв мои руки в свои: — Я никогда не был так счастлив. Помнишь, ты потребовал, чтобы я с тобой был искренним. Я не осмелюсь обманывать тебя в таком важном вопросе. Я впервые за свою жизнь могу быть самим собой. Несмотря на все зло, что я причинил тебе, ты подарил мне счастье. У меня сжалось сердце. Каждый раз, наталкиваясь на проявление его чувств, я терялся. Я никогда не думал, что такое возможно. И это длилось две недели.