Жить для... (Часть 3)

— В ваших взаимоотношениях все сложнее, чем я думал, так? Я не ответил. Не знал что ответить. Объяснять бессмысленно и опасно. Морозов покачал головой: — Он умудряется достать тебя даже будучи связанным по рукам и ногам. Я снова промолчал. — Я не имел права вешать его на тебя. Хочешь, я снова запру его? — Нет! — вскинулся я, — Он не виноват в том, что тебе захотелось побольней его ударить. Метод выбрал не он. И нечего перекладывать с больной головы на здоровую… Ну ладно, не совсем здоровую. Морозов опустил голову: — Ты слишком снисходителен к нему. А я идиот. Как мне загладить вину? — Я не хочу лезть в ваши дела. Ты решил что-нибудь с Замком? Привез тахеометр, программы? — Да, но… О! Придумал! Я тебе заплачу за работу. Ты сможешь стать хотя бы немного более независимым… — Я не приму денег, Андрей Викторович. Морозов снова сник, помолчал. — А что примешь? — Не знаю. Ничего. Мне ничего не надо. Только хоть какое-то время просто отвлечься, позаниматься спокойным делом, не думая о вас, не видя вас и не слыша. Я от вас устал. От обоих. — Хорошо. Я понял. Мы займемся своими делами, а ты — своим. Я не буду докучать. И ему не дам. Я кивнул. И ушел «в поле». С помощью привезенного Морозовым тахеометра измерял уклоны и расстояния, тщательно записывая все в блокнот. Сначала торчал на улице несколько дней. Потом взялся все это вычерчивать. Я не помню, чтобы с таким удовольствием погружался в работу. Это было как будто домой вернулся. Спокойно, без суеты, зная, что никто меня дергать не будет. И меня не дергали. Иногда мне казалось, что в Замке я остался один. Ну, на самом деле, нет, конечно. Повар кашеварил, Морозовские парни периодически выползали погреться на осеннем солнышке, благо погода стояла замечательная. На дворе был уже октябрь месяц, и я думал, что дома, наверняка, уже льют противные холодные осенние дожди. И промозгло, и скоро наступят первые заморозки, если уже не случились. И о солнце остается только мечтать. Я не знал, чем занимались Андреи. Я старался с ними не пересекаться. А Морозов выполнил обещание, не мозолил глаза сам и Знаменского ко мне не допускал. К тому же, я попросил, чтобы еду приносили ко мне в комнату, чем окончательно свел возможность встретиться к нулю. И еще я сбегал рано утром на улицу, когда все еще спали или сидел у себя безвылазно, в зависимости от собственных планов. Подробности Андреевых коварных планов, которые они строили против Александра Анатольевича меня не интересовали, я в них все-равно ничего не понял бы. Я убеждал себя, что у них все получится, и старался не думать о том, что будет, если не получится, и что случится потом. И я думал только о работе над Замком. Но иногда, глядя на постепенно увеличивающийся чертеж, я думал, что эту работу можно считать моей лебединой песней и мне становилось грустно. Я мог бы прожить обычную жизнь, если бы судьба не столкнула меня со Знаменским. Я бы наверняка женился бы на Ане. Сейчас или чуть позже у меня появились бы дети. Я бы их любил, я знаю, потому что родители очень любили меня. Любят меня…. Я по ним скучал. Но одна только мысль, что я никогда не услышу голос Андрея, не почувствую его руку на своем плече, заставляла задыхаться. Мне жизненно необходимо было знать, что он тут, рядом и никуда не денется, что я могу в любой момент его увидеть… И ужасное, ни с чем не сравнимое чувство пустоты вгоняло в панику, стоило представить себе, что его рядом нет. Я не видел его несколько дней. Я лазал по развалинам, вычерчивал, анализировал, где что было, но разрушилось, решал, что строить заново, а что не нужно, что восстанавливать, а что подождет. Главное здание, аккуратно, по пунктам — что следует делать, очередность, количество расходных материалов, человеко-часы. Для каких-то работ необходимо было искать подходящий камень, что-то можно было отремонтировать обычным кирпичом. Я решил, что нужно обязательно отреставрировать конюшню. Это было достаточно большое помещение с потрясающими, чудом сохранившимися, каменными сводами. Можно было бы предложить Морозову перепрофилировать ее, например, в камерный концертный зал. Тогда там можно будет устраивать платные концерты, чем немного окупить затраты на ремонт. Только нужно подумать о материалах для акустики и освещении. И конечно, маленькая, семейная часовня, как без нее. От нее осталось немного. В задней стене — пролом, внутри пусто, разорено, икон и утвари нет. Понятное дело — ворье, пока хозяева отсутствовали, обчистили все. Но крыша, слава Богу, чудом держалась и защитила часть незатейливой росписи. Я решил, что часовню тоже совершенно необходимо восстановить. Записал себе в блокнот поинтересоваться архивами, может сохранились старые записи или даже фотографии. Прошла еще неделя. Я сидел за эскизом конюшни. Не помню, откуда взялась бумага большого формата, но, наверное, я кому-то сказал, что она мне нужна. И теперь я рисовал будущий зал, вдохновившись этой идеей и уже практически слыша, как в нем звучит музыка. Смета на первоочередные работы в главном здании была уже готова. Крыша, несколько колонн, которые вот-вот завалятся, и свод оранжереи рухнет, покосившаяся стена в главном здании, требующая подпорки, трещина с другой стороны — все это нужно было спасать срочно. У меня даже сложилось мнение, что пора поднимать панику, убедить Морозова в необходимости принимать меры безотлагательно, до того, как он влипнет в дела с Семеновым. Но я понимал, насколько это нереально и молчал. Подумал — 100 лет стояло и еще месяц простоит. Все потом. Потом я ему все объясню, расскажу, покажу. А потом уйду за Андреем… Я поймал себя на том, что уже очень долго сижу и не шевелюсь, глядя в одну точку, поднял голову, чтобы размять затекшую шею, спина ныла от напряжения…. Он стоял в дверях. Я не слышал, как он ее открыл, как вошел, но похоже, стоял он тут уже очень долго. И смотрел. Он смотрел мрачно, можно сказать, сурово, но страха во мне не вызвал — я еще не вернулся из своих мыслей. Но на меня смотрел Хозяин. И выглядел он ужасно. — Я больше не могу. Пауза. — Мне запретили приближаться к тебе. Я тайком. Охрана отвлеклась, — губы Андрея болезненно искривились, — но я должен узнать… понять… ты… не хочешь меня видеть? Нет, я понимаю, ты меня так наказываешь, но… ты говорил… а я… больше не могу. Я знал, что не должен был так себя вести. Я — его раб и не должен был игнорировать его. Тем более, я обещал быть с ним. Но обида на него… на Морозова тоже, но больше все-таки на него, все еще ворочалась внутри, не давала отпустить ситуацию. Но на самом деле… Боже, как же мне страшно! Я не пускал эти мысли себе в голову, я старался думать о чем угодно, только не о том, как неумолимо бежит время. Приближалось то, чего я боялся больше всего на свете и не знал, как мне это пережить и не собирался это переживать. Так плохо! Знать, что теряешь и вот-вот останешься один, и даже не сможешь обнять, прижаться. Он — мой Хозяин, он сильный, он справляется лучше меня. И сейчас, когда я видел его в дверях, спазм сковал мое горло. Тяжело было его видеть. Счет пошел на разы. Не видя его я как-то мог себе представить, что обязательно увижу его в будущем, хотя бы чтобы попрощаться перед отъездом. И я оттягивал этот момент. И сейчас мне показалось, что я вижу его в последний раз. Стало страшно. Так страшно, что дышать не мог! Я так слаб. Я не гордился этим, но не знал, как справиться. Я не смогу видеть его мертвым, но не увидеть его совсем еще страшнее. Спазм в горле не отпускал. — Мы завтра уезжаем. Все готово, я сделал кое-что даже отсюда. Заканчивать надо дома. Морозов, конечно, едет со мной. Или я с Морозовым, это как посмотреть. Я не буду тебе больше докучать. Неужели он не видит?! Я хотел кричать и плакать, я в ужасе понимал, что он может не вернуться. Что я даже не смогу его похоронить, если что-то пойдет не так. Я даже не буду знать, жив ли он. Семенов — не тот человек, которого можно сделать одной левой и его месть может быть ужасной, если все пойдет совсем плохо. Стоило мне представить холодные пустые глаза Алекса, и холодный пот прошибал, и дух захватывало. От ужасных предчувствий внутри все леденело и сжималось, и я никак не мог разродиться хотя бы одним словом. Прости! Прости! Я буду ждать! Ты нужен! Ты так мне нужен! — Послушай, может это похоже на шантаж, но я клянусь — нет, это просто то, что я чувствую. Если я не буду знать, что увижу тебя, когда вернусь, что нужен тебе хоть немного… я не выживу. У меня не хватит сил. Я прошу, скажи мне это… скажи, что будешь ждать. Андрей постоял еще пару минут, потом развернулся резко к двери, а я каким-то чудом наконец проглотил комок в горле и успел-таки прохрипеть ему вслед: — Стой. Голос совсем не слушался. Кажется, я разучился разговаривать. Я медленно приходил в себя, соображая, как же объяснить: — Если я встану, то я подойду к тебе. Если я подойду к тебе, я до тебя дотронусь, обниму крепко-крепко, и ты не сможешь вырваться. А если я тебя обниму, я не смогу тебя отпустить. Ты сильный. Ты справишься. Тебе предстоит серьезное и опасное дело, и ты должен думать только о нем. Не ошибиться. Но… мне предстоит остаться здесь и ждать. И от меня ничего не зависит. Это страшно, на самом деле, ты понимаешь. Ты же ждал когда-то, пусть в другой ситуации, но это свело тебя с ума. Я откашлялся. Голос хрипел, из глаз текло, и я не пытался сдержаться. Мои слезы всегда ему нравились. — Это новая для меня пытка. И я еще до конца ее не прочувствовал, но именно теперь я испытаю те страдания, что выпали на твою долю. Ты же всегда этого хотел. И теперь я пойму тебя до конца. Каково это — любить человека и не иметь возможности быть рядом.… И, возможно, именно эта пытка станет для меня смертельной. Я уже чувствую дыхание этого ужаса. Теперь я знаю — ты милосерден. Ты стремился мне объяснить, но ты всегда оставлял мне лучик надежды на лучшее. Даже когда мучил немилосердно, доводя до полного исступления… И даже сейчас у меня есть надежда, что ты вернешься. Тогда, давно, когда мы закончили школу у тебя этой надежды не было… Как ты выжил? Любая физическая боль — ничто по сравнению с этим… Прощаться, зная, что видишь в последний раз, не иметь надежды… Потерять навсегда… Как же ты справился с этим, когда я исчез из твоей жизни? Я зажмурился. Выплеснулось из меня это все даже для меня как-то неожиданно, а сам Андрей медленно повернулся, и его глаза были похожи на ночь или на смерть, и я тонул, и думал, что могу тысячу раз говорить ему, но как он может мне поверить? В отличие от моего, голос Андрея был ровен и спокоен: — Я мучил тебя, приучал к своей реальности. Я тысячу раз виноват перед тобой. Но я никогда не стремился показать тебе этот ужас. Я не хотел, чтобы ты с ним знакомился и всеми силами хотел этого избежать. Когда ты корчился передо мной, страдая физически, я думал — ты не знаешь настоящей боли. Когда ты отказывался жить из-за сущей, по моему мнению, ерунды, я думал — ты не выдержишь и вытаскивал тебя. И теперь я говорю тебе — так вышло, ты почему-то любишь, не понимаю почему, но я не хочу тебя мучить так сильно. Я вернусь. Это не надежда. Это твердое мое слово. И Морозов едет именно для того, чтобы я вернулся. Ты правильно сказал — я сильный. А твои слова — это все что мне нужно, чтобы справиться. Даже если это будет возвращением на плаху. Ты был прав, Андрей Морозов — хороший человек. И он хороший сын и брат. Я вернусь. Обещаю.