Жить для... (Часть 3)

Вот теперь я действительно остался в Замке один. При мне оставили четырех охранников, которые попарно следовали по пятам, меняясь раз в сутки и постоянно напоминая мне о моем положении, фактически, заложника и о ситуации в целом. Глупо было обманывать себя — при всем хорошем отношении Морозова, речь не шла о свободе моего передвижения. Он, зная слабость Знаменского, не спустил бы с меня глаз хотя бы ради того, чтобы тот не смылся после операции. Охрана, правда, не доставляла мне особых неудобств. Скорее уж я ей, когда прыгал по развалинам часовни и, то гонял их за блокнотами и карандашами, то просил подержать лестницу, посветить и т.д. Да, именно с часовни я начал реальные реставрационные работы над Замком. Почему-то мне казалось это правильным и даже необходимым. Будто, не сделай я эту работу в первую очередь, за остальное можно и не браться — не получится ничего. Поэтому, я начал с эскизов внутренней росписи — скопировать, взять образцы, упаковать, сделать подробное описание. Работа меня захватила. Работа — единственное, что хоть как-то отвлекало меня от устрашающих мыслей и недобрых предчувствий. Но стоило мне вернуться вечером в свою комнату, и все демоны Ада набрасывались на мое сердце и начинали драть его и жечь. И меня скручивал такой ужас, что впору было выть волком. Я чувствовал себя тем самым псом, которым чуть было не стал, и который потерял Хозяина. Не хотелось есть. Не хотелось спать. И жить тоже не хотелось. И я перестал спать. Почти совсем. Через неделю такой «жизни» в кавычках, я обходился уже тремя часами сна, причем отнюдь не в мягкой кровати, а где-нибудь в кресле, за перелистыванием архивного альбома. Фотографии, еще дореволюционные, оказались в относительном порядке, и перед отъездом Морозов, не успев мне их вручить самостоятельно, просто сказал, где брать. Не спросил зачем, просто отправил в нужном направлении. Он был слишком занят, слишком нервничал из-за предстоящей операции, не мог думать ни о чем другом. Андрея я тоже видел перед самым отъездом, но не разговаривал. Просто проследил, как тот садился в минивен. Просто потом долго-долго смотрел вслед автомобилю… Мои охранники, в общем-то, были нормальные, достаточно простые и доброжелательные ребята. Они не были слишком любопытными и не жаловались на несправедливость, что их оставили, так сказать, в тылу. Один из них, Юрий, с которым я, почему-то, общался больше чем с другими. Еще Вадим, Михей, белорус по происхождению и Валик — то ли Валентин, то ли Валера. Юрий потом объяснил мне, что Михей и Вадим восстанавливаются после ранений — предыдущая операция прошла отнюдь не гладко. Информации по текущим делам у них не было. Это было сделано из соображений безопасности. Но Юрий сказал, что, как только все устаканится, им дадут знать. Инструкций, что делать, если никакой информации не будет слишком долго, у них не было. Кажется, Морозов не сомневался в успехе. Пока что прошла неделя тишины и началась вторая. Я постепенно сходил с ума. Похолодало, но не настолько, чтобы я начал прятаться в доме. Я все еще занимался часовней. Иногда мне казалось, что мне легче находиться именно в этом разоренном недопомещении, чем в теплых, уютных комнатах Замка. И я радовался, что крыша уцелела — пошли дожди, но я мог не прерывать работу, хотя руки уже стыли. Наступил ноябрь, и работать на улице стало совсем не комфортно. Но, на самом деле, всю черновую работу я сделал и теперь, сидя уже в теплом помещении, отрисовывал тщательно то, что по теплу набросал кое-как. Так у часовни появился нарисованный алтарь и мраморная отделка пола и фреска по потолку… И тут я остановился. Подумал, что украшательство — дело хорошее, но для часовни уже все готово и неплохо бы заняться главным зданием, потому что с ним возни немерено. Сказано-сделано. Со следующего дня я начал прорисовывать интерьер тех комнат, которые только еще предстояло отремонтировать. В некоторых, сильно пострадавших от протечек помещениях, даже мебель сохранилась, тяжеленная, старинная. Я заставил охранников перетащить ее в другие комнаты для лучшей сохранности. Сам тоже активно таскал… Через месяц моего относительного, но все же одиночества, я вдруг заметил, что могу думать об Андрее и не начинать задыхаться от истерики и слез. Острую, жгучую боль сменила ноющая тоска. И по вечерам я стал думать о нем. Вспоминать. Размышлять. Интересно, а Андрей тоже вкалывал как проклятый по той же самой причине, что и я теперь? Чтобы заглушить эту тоску и забить голову другими мыслями. Впервые мне в голову пришло понимание, почему я такой неудачник, не смог добиться успеха. Почему не было полета в моих работах? До Андрея в моей жизни не было ничего, что трогало бы сердце, что вызывало бы бурю эмоций. Раньше моя душа была мертва, но не теперь. Теперь я мучился, я изнывал. Иногда мне казалось что я проваливаюсь глубокий колодец, закрывал глаза и почти чувствовал, как лечу, падаю в бездонную черноту… Только вот у Алисы был Додо, а меня успокоить, поймать было некому. Единственный человек, который мог, пропал, ушел, и я не знал, жив ли он, вернется ли… Как можно творить, не выстрадав творение? Надо понимать, что огромный, отлаженный механизм Андреева бизнеса тоже был, в своем роде, произведением искусства. Пусть, по сравнению с колоссальными структурами всем известных крупных компаний, его бизнес был невелик. Пусть это была работа ученика, но процесс его создания наверняка поглощал его также, как меня поглотила теперь работа над Замком. Принято думать, что искусство — это только музыка, картины, литература… Но красиво налаженный бизнес — разве это не искусство? Я помню фразу, удивившую меня в детстве. Какой-то ученый-математик вспоминал про своего ученика: «А, такой-то? Он стал поэтом. Для математики у него было слишком мало воображения». Кажется, я понял ее значение. И я ярко представил себе чувства Андрея тогда, давно, после школы. Его потерю, его страдания. И, как в омут с головой — эта кошмарная поездка с Петром, перехлестнувшая крушение его фантазий. А потом — усталость, и тоска, и понимание, что нужно как-то жить дальше. И он начал творить, окунулся с головой в дело. Александр Анатольевич дал ему эту возможность и понятно, почему Андрей в упор не видел грехов за своим покровителем. Тот его спас, уж не знаю, сам-то он это понял или нет, но даже если не понял, это не умаляет значимости его помощи тогда. И чего стоило теперь Андрею выступить против него? Если бы не убийства… кажется, Андрей отдал бы ему все сам, сообрази Семенов просто потребовать. Он дурак. Не позарься он на чужое, Андрей на блюдечке с голубой каемочкой преподнес бы ему то, что Морозов-старший пытался получить от Андрея силой — работу и слепую преданность. Не задень Семенов других людей, не впутай в это Андрея, тот сам отдал бы ему все. Придя к этому выводу, я поразился. Чем думал Семенов? Зачем ему понадобилось Андрея подставлять? Я окинул взором тот интерьер, над которым маялся уже не меньше трех часов, и впервые в своей жизни увидел, что у меня получилось что-то стоящее. По-настоящему. Здорово, красиво и, как говорится, вкусно. А в середине ноября я почувствовал жуткий упадок сил. Сказалась нездоровая активность первого месяца. И я подумал — и так много сделал. Больше не хочу. Погода испортилась, стало холодно и не хотелось двигаться. Теперь я целыми днями лежал в кровати, даже фотографии не смотрел. Организм потребовал отдыха. Я спал. Я не знал, как выяснить, что там происходит у Андреев. Я устал бояться и надеялся, что в какой-то момент времени они просто приедут. И мой эгоизм — да, он остался при мне, потому что я ни на секунду не забывал обещания Морозова, и тем не менее ждал, что мой Андрей вернется, хотел этого. Не ради него. Ради себя. Шум раздался ночью. Я услышал его сквозь сон и не сразу очнулся, но шум был достаточно настойчивый, учитывая, что по ночам в Замке было очень тихо. Шум шел с улицы — мое окно было слегка приоткрыто. Двигатель автомобиля или даже не одного, крик… Мое сердце подпрыгнуло, вырывая меня из сна. Приехали! Они здесь! Я подскочил… А потом услышал это — хлопок, потом еще один… Я никогда не слышал как стреляют, но догадался сразу. Еще несколько секунд уговаривал себя, что мне показалось. После третьего щелчка понял — не показалось. И замер, пытаясь понять что происходит. Кто это? Шевелиться начал почти на автомате. Не включая свет, одеться, схватить папку с рисунками, куртку. Как выбраться? Через черный ход, понятное дело. Кто это, черт возьми? Что случилось? Что с Андреем? Я приоткрыл дверь. Снаружи никого. Ясное дело, пока в этой хоромине сориентируешься, пока доберешься до левого крыла, где находится моя комната… У меня есть несколько минут. Часы. 4 утра. Я выскользнул в коридор и рванул к технической лестнице, по которой обычно выходил из Замка во двор. Сколько у меня шансов? Как выяснилось, немного. Спуститься на первый этаж мне удалось, но у двери на улицу торчал какой-то тип в камуфляже, и он явно был не из наших. Я проскользнул в кладовку, в которой, я знал, есть окно на улицу. Глянул. Вроде бы тихо, но во дворе стоят какие-то незнакомые черные машины. 4 штуки. Рассчитывать, что водители забыли в зажигании ключи глупо. Надо в лес. И до ближайшей деревни, благо примерное направление знаю. Окно было высоковато. Я несколько секунд думал, тащить ли с собой рисунки. Плюнул. Спрятал в кладовке. Окно было маленьким, а я отнюдь не отличался миниатюрной фигуркой. Еле вылез. Присел внизу, огляделся и по стеночке, по стеночке двинулся в сторону леса, понимая, что в какой-то момент предстоит пересечь совершенно открытое пространство, на котором меня будет видно как на ладони. Откуда взялась рука, схватившая меня за волосы, я так и не понял. Я дернул, безуспешно попытался вырваться, чуть не расстался со скальпом. Тогда меня резко приложили головой о каменную стену и заломили руку за спину. — Думается, ты как раз тот, кто нам нужен, — прозвучал над головой хрипловатый голос. Загнув меня вопросительным знаком мужик повел обратно в дом. — Шалый, глянь. Это он? В холле Замка торчало с пяток человек, а чуть в стороне мужик, к которому обратился мой конвоир. Квадратный мордоворот с какими-то на самом деле ненормальными глазами — красноватыми и слегка косящими. Красавец! Настоящая находка для художника. Я бы полюбовался, да как-то не до этого было. Шалый тоже дернул меня за волосы, да что ж они им дались! Заставил поднять голову. — Точняк он. Заканчиваем. Этого в машину и ходу. Собирай людей. — Премия моя? — Твоя, твоя! Дуй давай! На руках оказались наручники. Двое парней повели меня прочь из дома.