Жить для... (Часть 3)

Мне показалось, я прикрыл глаза на минуту и тут же очнулся от грохота. Дверь распахнулась, образуя яркое пятно выхода в коридор. И на его фоне появилась здоровая фигура кого-то из бандитов. — На выход! — рявкнул мужик, и я со стоном приподнял голову. И замер. Рядом, там, где я только что ясно видел Андрея, никого не было. Я точно помнил, как Андрей держал мою голову у себя на коленях, я помнил его слова — все до единого, я все еще ощущал ласковую руку в волосах. Но в помещении я был один. Единственное ощущение, которое оказалось истинным, не почудившимся в бреду — страшная головная боль. Этот конфликт в моей голове, кажется, запустил какой-то необратимый процесс — я ничего не понимал и начал сходить с ума. Перестал отличать что реально, а что нет. Вопрос «где Андрей?» казался до ужаса глупым. Его в комнате однозначно не было, но я знал, что он здесь. Не было и разговора с ним, но я знал, что я с ним разговаривал. Замутило. Мне даже стало казаться, что либо я уже умер и все происходящее нереально, либо он уже умер и теперь я могу чувствовать и слышать его бесплотный дух. Второй вариант показался более реальным, когда мужик снова прикрикнул: «Шевелись!» Когда я видел Андрея в той комнате, я знал, что в нем почти не осталось жизни. Страшная рана, когда его практически вскрыли живьем, и кровь хлестала… И страшное, перекошенное от боли лицо… И он остался там с ними, с убийцами… Я понимал, как мало у него шансов. И теперь я должен был принять тот факт, что потерял его, что больше не увижу. Осознание этой потери сочилось тонкой струйкой от мозга до сердца, но как-то плохо, застревая где-то в области горла. Из-за этого не получалось теперь дышать. Я думаю — если бы тогда не этот спазм, сердце просто не выдержало бы удара. А так — оно начало болеть постепенно, все сильнее, все обширнее, вот уже не только сердце, все тело разрывает, ноет как одна большая рана. Я скоро приду к нему. Как следует дышать не получалось. Из меня будто большой помпой выкачали разом весь воздух и дырки заткнули. Хотелось хлопнуться в обморок, чтобы не чувствовать эту боль… Видя, что я не спешу слушаться, мужики подхватили меня под руки, кое-как подняли и потащили на улицу — сам я двигать ногами даже не пытался. Зрелище которое я увидел снаружи приковало все мое внимание. Яркое солнце, голый пустырь за домом. Подробности не могу разобрать — глаза слепит. Только одна четкая деталь — черный прямоугольный провал в земле. Глубокий. От дверей, где я стою, дна не видно. Могила. И рядом на куске брезента — бесформенная кровавая куча. Андрей. Я знаю, что это он, хоть и не вижу точно. Это то, что было Андреем. Я ненавидел его. Я люблю его. Говорят, от любви до ненависти один шаг. Как оказалось от ненависти до любви — долгая, очень долгая и мучительная дорога. И то, что я говорил — не хочу жить без него — так и есть. Не хочу. Сердце ломило болью. — А ведь я думал тебе жизнь сохранить. Ты, вроде как, и ни при чем был? Но, вообще-то, ты все карты мне спутал. Не появись ты, я спокойно расправился бы со всем Морозовским семейством и даже не замарался бы. Самый серьезный мой конкурент. Этот сопляк сам бы все сделал. Жестокая, беспощадная тварь. Намека бы хватило, что Морозов нам мешает. И тут ты — как черт из табакерки… Я не отрывал взгляда от Андрея, знал, что он меня ждет. И почти не отреагировал на слова Семенова. — Хорошо. И еще я подумал — быть слабым, быть раздавленным и скрученным болью совершенно недопустимо перед этим ублюдком. Мужики все еще держали меня, но тут я решил, что должен выстоять сам. Встряхнулся, выпрямился через немогу. Что бы не ожидало меня сейчас — гордость брала свое. Я наслаждался тем, что она есть, что сохранилась во мне. Я не буду рыдать, демонстрируя свою боль врагу. — Хорошо? — зашипел Алекс, — Знаешь, я думал сделать тебе одолжение — пристрелить перед тем как похоронить, но я передумал — пули на тебя жалко, тварь, сам сдохнешь как-нибудь. Я отвлекся от Андрея, на минуточку. Я должен был сказать… — Вы идиот, Александр Анатольевич. Андрей любил вас. Он доверял вам так, как никому. То, чего пытался добиться Морозов шантажом само приплыло к вам в руки, и вы все это просрали. — В бизнесе нет места доверию! — взвизгнул Алекс. Меня толкнули к могиле и да, я заставил себя двигать ногами, уговаривая, что это последний рывок, что больше ничего не придется делать. Андрея нет. Меня ничто не держит. У самого края Алекс дернул меня за волосы: — Жил как раб, и сдохнешь как раб. Я счел за лучшее не отвечать — голос выдал бы меня с потрохами. Выдал бы весь мой ужас перед таким концом. Меня затрясло, так стало страшно и оставалось только надеяться, что это не очень заметно. И я немного позавидовал Андрею — он уже отмучился. В фильмах и книжках смерть часто описывают пафосно, цепляя за душу, вызывая шквал эмоций и сопережеваний. Героическая смерть — с красивыми позами и душевными воплями — игра актеров или воображение читателя — такая смерть значительна и уникальна. Будто бы она имеет значение. Нет этого. Ничего нет. Только страх. И понимание, что прожил жизнь впустую и лишился этой своей жизни тоже впустую. И максимум, кто будет переживать — родители. Если узнают. Но в масштабах планеты — жизнь человека ничего не значит. Крупица. С уходом Андрея, с моим уходом ничего в этом мире не изменится. И очень плохо, что такая гнида как Семенов останется жить и, наверняка, еще кто-то погибнет по его воле. Алекс просто швырнул меня вниз. И я свалился кулем на дно ямы. Наверное, мне было больно, но не помню этого. Помню только, что оцепенел от страха. И больше всего я боялся не выдержать, начать просить, начать умолять. Наверное, Алекс ждал от меня этого — чтобы я начал просить пристрелить меня. Но я прикусил язык, почувствовал привкус крови во рту — только чтобы не издать ни звука. — Давай сюда второго. Я закрыл глаза. Сердце совершенно непоследовательно трепыхнулось радостью — я смогу его обнять. Жаль, что так все… но Андрей будет со мной. Не один лежать где-то, а рядом. Хочу прижаться к нему, обнять. Пусть он уже не здесь. Я постараюсь… к нему… побыстрее. Сознание почти отключилось, когда я почувствовал на себе тяжесть его тела. Я не чувствовал и не видел как первые лопаты земли полетели в нашу могилу. Я только прижал к себе Андрея, уткнулся носом в измазанную кровью шею. И только ощутил как медленно, лениво стукнула меня по носу венка. И понимание оглушило. *** Странное стрекотание почти не привлекло мое внимание. Я был слишком увлечен. Я ловил стук. Тык… Тык… Тык… Слабый пульс, редкий, но он был. Я не мог поверить. Он выдержал? Жив. Как это может быть? Это мало что меняло, но почему-то сейчас мне казалось это важным. Он жив. Да. Без сознания. Шансов никаких. Ничего не меняет… Я не заметил, как перестала сыпаться на наши тела земля. БУХ! На ноги что-то свалилось и вырвало меня из мыслей. Я не смог увидеть, что там упало, но зато стал слышать. И то, что я услышал озадачило. Кричали сначала не по-русски. Потом рядом, почти над головой: — Чисто! Вытаскивайте! Осторожно! Черт возьми! Закидали уже! Сюда! Носилки! Ну, закидали — это сильно сказано. Понимание, что, кажется, подоспела помощь придала мне сил. Я начал выбираться из-под Андрея — нужно было помочь вытащить его наверх и не добить его при этом. Отплевываясь от земли, я выкрикнул: — Веревка! Есть веревка? Сверху показалась знакомая физиономия — Леша Стан! И роднее ее не было для меня сейчас никого на свете. — Лешка! — Сейчас, Влад! Секунду! Развернуться в яме было невозможно. Мало нас двоих, так еще и тело одного из бандитов свалилось вниз и теперь сильно мешалось. Я кое-как обвязал Андрея, обхватив грудь и подмышки. «Андрей, если ты выжил у этих монстров, не смей помирать, когда тебя спасают, чтоб тебя. Не заставляй меня снова терять тебя. Я тебе этого не прощу, слышишь? Сукин ты сын!» Стан с кем-то еще начали вытягивать Андрея наверх. Мне просто подали руки, помогая выбраться. Я был спокоен. Стан внимательно заглядывал мне в глаза, будто присматривался. — Все нормально, Леш, все путем. Я в норме. Об Андрее позаботьтесь. — Да вон, понесли до машины. Сейчас в больницу. Здесь недалеко. И тебя туда же. Подбежал какой-то мужик в камуфляже, размахивая руками, что-то спросил не по-русски. Стан, к моему удивлению, ответил. Я заволновался: — Что? — Все в порядке. Теперь все будет в порядке. Программа минимум выполнена. Теперь программа максимум. Поехали. Нельзя тянуть. Что за программа минимум и максимум я, конечно, не понял, но спорить не стал. Не оглядываясь, побрел прочь от страшной ямы, оставляя все позади. Весь этот ужас. *** Потом была больница. Мне что-то вкололи, и я проревел сутки. Буквально проревел. Слезы градом, не истерика, а просто плач, как ребенок плачет, когда ему плохо. Рядом торчал Морозов, а я стеснялся слез, просил уйти. Он только рукой махал: — Да не бери в голову! Это тебе успокоительное дали и тебя прошибло. Напряжение спало — и вот результат. Думаешь, я такого не видел? Тыщу раз. Да и сам… бывало. Ладно. Раз гонишь — я пойду. Просто, здесь врачи все итальянцы, общаться ты с ними не сможешь. Они и английский-то толком не знают. А мы с Лешкой знаем. Мы с ним в одной школе учились, прикинь? Языковой. Основной язык был итальянский как раз. Это нам, конечно, повезло, что Семенов вас сюда потащил. Мы быстро с местными общий язык нашли. У нас ведь максимум сутки были. Пока объяснили, пока собрали… Они ж неповоротливые, итальяшки эти. Пришлось затребовать у Интерпола информацию о розыске Семенова. Ну да, его ж в розыск объявили. Это потом тебе расскажу. Ну, единственный плюс — все это здесь недалеко, в общем-то. — А где мы вообще? — Сардиния. Остров. Знаешь? Я мотнул головой. — Это Италия. Но упаси тебя Бог сказать местному, что он итальянец. Наживешь врага. Они тут все сардинцы. Мы примерно в 50 километров от Кальяри. В горах. — Эк, занесло! Морозов старательно заговаривал мне зубы. И у него почти получалось. Только вот, стоило ему закрыть рот хоть на секунду, и мое сердце взрывалось, и снова град слез мочил подушку. Я не мог спрашивать Морозова об Андрее, но на самом деле — это единственное, что я хотел знать. Наконец, он устал трепаться. Вышел из палаты. Приходила врач, поправляла мою капельницу, цокала языком и что-то приговаривала. А я все плакал. И думал, что пока Морозов тут, я хотя бы на что-то могу отвлечься, а так — я просто схожу с ума. Как же мне узнать? Морозов вернулся через полчаса. Я посмотрел на него — не смог даже заставить себя улыбнуться. Мне было так плохо! Он вздохнул: — Жив он, жив. Большая потеря крови. Заражения нет, не успело… Все равно на антибиотиках, тоже с капельницей. Но очнулся. Про тебя спрашивал. Я сказал ему, что ты чувствуешь себя по-любому, лучше, чем он. Уж не подводи меня. И вот тут меня прорвало. Снесло в истерику, в какое-то цунами из эмоций. Я захлебывался слезами. Я говорил, я пытался объяснить. Андрей, враг моего Хозяина, враг моей половинки слушал, гладил по голове, шептал что-то, обнимал, спасая капельницу, когда я начинал махать руками, даже по физиономии дал, чтобы в себя привести… А потом я просто плакал, уткнувшись ему в бедро носом. Голова раскалывалась от слез, а он все говорил: — Ты должен поправляться. Теперь все будет хорошо. Я обещаю. Все будет хорошо, Влад. И было в его голосе что-то такое теплое, родное, спокойное.