Жить для... (Часть 3)

— У Знаменского нет паспорта. Он настоял, чтобы твой мы взяли с собой. Делали визу задним числом дома, в Москве, я имею в виду. Предполагалось, что тебя домой отправим, а он останется. Его паспорт Семенов уничтожил. Андрей сказал — сам видел. В любом случае — сейчас едем назад, в Замок. — Твои… парни. Кто-нибудь выжил? — Нет, Влад. Даже повара убили. Зачем, спрашивается? — Морозов сморщился, повесил голову, — Найти не могу. Профессионально сработали. — Мне жаль, Андрей. Это наемники были. Алекс нанял кого-то со стороны. — Да. Я понял, — Андрей махнул рукой, — Черта с два найдешь. Жаль, Семенова живым не взяли. Даже раскрутить некого. — А… когда ехать? — Как врачи скажут, что Знаменского кантовать можно, так и двинем.

***

Я нашел его палату с трудом. Она оказалась на другом этаже, в самом конце коридора и проблема была, что «сардинцы» на самом деле очень плохо понимали английский. А я ну вот совсем не хотел сообщать Морозову, что собираюсь навестить Хозяина и осуществил свою вылазку поздним вечером, когда Андрей Викторович отчалил-таки, наконец, в отель, отдыхать. В общем, с трудом, но Знаменского я все-таки нашел. Тихо проникнув в палату замер на пороге, дышал некоторое время, умотавшись бродить по этажам и прислушивался, спит или нет? Невыносимо хотелось ощутить его руку. Невыносимо хотелось встать на колени, то ли от усталости, то ли… просто хотелось. Решив, что сейчас вроде не время обхода и медикам в палате делать нечего я уступил своим желаниям — шагнул вглубь палаты, плотно прикрыл за собой дверь и… опустился на пол, на четвереньки. — Привет… Я вздрогнул. Его шепот был еле слышен, но он открыл глаза и смотрел на меня. — Иди сюда… Пополз. Мне полегчало. Мозг выключился, проснулись инстинкты и мой самый главный инстинкт — выполнить его приказ. Он выглядел странно. Перебинтованные руки лежали поверх одеяла. Лицо открыто, но начиная от шеи тоже бинт. Повинуясь порыву, я откинул его одеяло — передо мной возлежала мумия. — Хорош, да? Ну ничего, заштопали на славу. Сказали ждать дня три обязательно, чтобы швы не разошлись. По крайней мере до Морозовского Замка дотяну, а дальше и не нужно. И так расходы сплошные. Представляешь, пластику да шлифовку предлагали. Смешно! Его голос не был так уж плох, как я ожидал. Его даже можно было назвать бодрым, но дальше он заговорил о вещах, от которых заныло сердце. — Я кое-что сделал, Влад… Оформил на тебя завещание… Когда вернешься — у тебя все будет. Анатоль — управляющий, ты можешь ему доверять. Он знает, что ты — единственное, что для меня ценно, и он любит меня. Поможет. После моей смерти ты будешь владеть всем. Один не справишься, но вдвоем — вполне. А можешь продать все к чертовой матери и купить виллу где-нибудь на Багамах и сидеть, рисовать всю жизнь. Как захочешь. У меня защипало глаза. — Андрей, послушай, я уговорю его, я… не хочу, так не должно быть. Мы выжили в таком кошмаре, а теперь… Я скажу ему, что люблю тебя, он не станет… — Не вздумай, Влад! Не вздумай! Это были его родители. Он не простит себе никогда, если не накажет виновных в их смерти. А кроме меня больше виноватых не осталось. Я последний. Мой черед расплатиться настал, и я готов. Он замолк ненадолго, передохнул и снова заговорил: — Знаешь, когда я отправился за тобой к Морозову, я рисковал, но мы с Сашкой придумали целую операцию, как нас с тобой вытаскивать. И люди наготове — только сигнал подай. И подстраховались… И я не собираюсь ничего этого делать. Я не побегу от Морозова. А если в тебе будет просыпаться неуместная жалость, вспомни, как я насиловал тебя, вспомни собак, вспомни все унижения, что ты пережил по моей вине, и как я наслаждался твоими криками и слезами… у меня и сейчас встает от воспоминаний. Вспомни, что я не умею останавливаться и не смог бы измениться. И дави сожаления на корню. Помнишь, ты мне говорил, что такой изуродованный человек как я не должен существовать. Ты был прав. Андрей сжал мою руку, и я не знал что сказать. Я не был согласен, но я никогда не терял близких. Андрей терял. И наверное, побывав на его месте я бы понял, хотя не дай Бог! Я измочил слезами его одеяло. Как там сказал Морозов — успокоительное? Я реву уже больше суток. У меня нет сил сдерживаться. Душа моя! Простил. Все простил. И все прощу, только бы жив остался. Но ты не хочешь…

***

На третий день некоторые бинты Андрею сняли и он встал, шатаясь от слабости. Мне рассказывали, что ему наложили около 50 швов. Торчать дальше в больнице, когда риска для жизни уже не было Морозов не стал, и в тот же день уехал готовить яхту. Нас должен был привезти Стан. А на следующий день мы всей компанией погрузились в очередной микроавтобус. Устроили Андрею лежанку на заднем сидении — сидя ему ехать было невозможно. Дорога до моря могла бы отвлечь меня. Горы, покрытые зеленью, солнце, небо, глухомань. Поначалу, даже дорога была так себе. Красота вокруг неописуемая, и я мог бы любоваться ею, если бы не тяжелые думы. Я мог бы быть счастлив — моей жизни больше ничто не угрожало. И я мог бы радоваться и любоваться прекрасными пейзажами и грудь наполнялась бы восторгом… А вместо этого — сплошной мрак. Хозяин запретил говорить с Морозовым, а я собирался запрет нарушить. Примерно через час мы внезапно выехали на побережье. Тут мы все перегрузились в большую яхту. Морозов встретил нас на палубе. Андрей, до этого еле переставлявший ноги и опиравшийся на мое плечо, вдруг выпрямился, подстегнул себя каким-то невероятным усилием воли, шагнул навстречу и вдруг ссутулился и упал на колени. Было похоже, будто у него просто закончились силы, но я знал — дело не в этом. Или почти не в этом. Странно было видеть как закончился запас прочности у Хозяина. Странно было видеть, как он отказывается от дальнейшей борьбы, сдается на милость победителя. И я подумал — даже если ты сдался, остаюсь я. Я признаюсь ему, расскажу, объясню, что без тебя у меня нет будущего, что дороже тебя у меня человека нет. Морозов молча смотрел пару минут на согнутую фигуру Андрея, потом покачал головой и махнул рукой в сторону трапа. Андрей попытался встать, но не смог. Подбежали ребята, помогли ему подняться и мы все проследовали за ними в каюту.

***

Андрея устроили в дальнем отсеке, я проследил, чтобы ему было удобно, но совершенно точно, ему до удобств было как до форточки. Он молчал, не поднимал глаз, на любые Морозовские реплики отвечал «Да, господин Морозов» или «Нет, господин Морозов». Сам Андрей Викторович наблюдал за этим, практически, с раздражением. Похоже было будто злится. — Что все это значит, Влад? Мы с ним нормально общались все это время! — Морозов эмоционально взмахнул руками, чуть не снеся стоящий на столе графин, — Слушай, мы даже какие-то безумные посиделки у него в Усадьбе устроили когда… ну в общем, последние документы были получены. Ну, мы тогда еще не знали, что произошло в Замке и праздновали победу. И он нормально выглядел, он был бодр и весел… А теперь, будто из него стержень вынули. И это его «господин Морозов»…! — Ну, ты же сам приказал ему так к тебе обращаться. Дома он наверное расслабился немного. — Но я же здесь не настаивал, не одергивал… Почему? Морозов был откровенно обескуражен, и я решился. Мой Андрей был еле жив, у него снова поднялась температура, и он заснул. И я подумал, что у меня может больше не оказаться времени и возможности объясниться. — Я должен тебе кое-что рассказать, Андрей Викторович. Морозов напрягся, нахмурился, сбросил с себя этот наигранно простодушный вид и, внимательно посмотрев мне в глаза, вдруг совершенно серьезно кивнул: — Давно пора. А то все за дурака меня держите. Я кивнул, собираясь с мыслями. Очень многое зависело от того, что я скажу, и я занервничал: — Я сразу должен признаться — он категорически запретил мне разговаривать с тобой, пытаться сделать что-то. Он признал, что ты, потеряв родителей по его, как он считает вине, имеешь право на месть. Но месть — это такая штука… — я покачал головой, — Я, в самом начале, когда стал его рабом тоже думал, что это месть. Считал, что заслужил. Ты знаешь, мы с Андреем знаем друг друга очень давно. В школе я вел себя как последняя сволочь. И только попав к нему в рабство, задумался о своих поступках и их последствиях… Но я о другом хочу сказать… К его несчастью, или наоборот, это как посмотреть, я за полтора года не превратился обратно из человека в обезьяну, хоть он и старался. Я решил… сам решил, что нарушу его запрет и попробую тебе кое-что сказать, объяснить, может повиниться. Ты будешь злиться, наверное. Я знаю, что ты терпеть не можешь, когда тебе врут. Ну, я не то, чтобы врал, не договаривал, не объяснил суть дела. И это могло… разрушить твои планы. Дело в том, что ты решил, будто из-за того, что делал Андрей в течение прошлого года, я просто обязан его ненавидеть. Ты решил, что если Андрей попробует вырваться из твоего капкана, я его сдам. Ты решил, что он — подвинувшийся на мне псих и доверчивый идиот, от которого я с радостью избавлюсь, как только у меня появится возможность. И ты хотел, чтобы я предупредил тебя, если он попробует смыться от расплаты. Что ж, я знаю, что план есть, я знаю, что он может достаточно легко от тебя уйти. И еще я знаю, — я поднял глаза на Морозова, — что он отказался от этой возможности. Позавчера я разговаривал с ним. Он сказал, дословно, «Я не побегу от Морозова». Но это еще не все, — я поднял руку, увидев, что Морозов выпрямился в кресле и хочет что-то сказать, — Дай мне договорить… Ты должен знать еще кое-что. Если бы Андрей не отказался от возможности, посвятил бы меня в детали, понадеялся бы на меня, если бы от меня зависело исполнение плана побега, я не сказал бы тебе ни слова. Я не стал бы тебя предупреждать. И сейчас я хочу объяснить тебе, почему это так. Дело заключается в том, Андрей что я не испытываю ненависти к своему Хозяину. Никогда ее не испытывал. Все, что он со мной сделал вписалось в мое представление о заслуженном и правильном. Ложью была моя мечта о свободе. Ее просто не было и нет. Когда-то давно, в самом начале, когда я не понимал львиную долю из того, что он творит со мной, чего добивается, не видел за своей болью его боль, я не готов был отдать ему свою жизнь… Так было, но теперь, что бы он со мной не делал, как бы не изгалялся — я принадлежу ему и хочу быть с ним на любых условиях. Он меня любит. Ты говорил — подвинулся на мне. Суть в том, что я тоже, — я вскинул взгляд на Морозова, — я тоже люблю его. Больше свободы, больше жизни. Я живу для него. Мы — как сиамские близнецы. Мы дышать друг без друга не можем. И если ты казнишь его, то казнишь и меня… — Он запретил мне говорить тебе что-то. Он тоже заблуждается, думает, что после его смерти я смогу дышать, — я скривил губы, — Выдал мне тут, что написал на мое имя завещание… Я не смогу. Не захочу. Даже пытаться не буду. Морозов долго молчал. Я не знал, что еще добавить, чтобы объяснить, просто ждал какой-то реакции, или вопросов. — У меня в голове не укладывается, как можно любить человека истоптавшего тебя, изнасиловавшего тело и душу… Больная какая-то зависимость. Ты не думаешь, что после его смерти наваждение спадет? Мы постоянно теряем близких, потом смиряемся с потерей. Болит внутри сначала страшно, потом боль утихает. Я читал где-то — три года нужно, не чтобы забыть, нет, чтобы переболеть. — Я не буду ждать три года, Андрей. И я ни в коем случае не хочу вмешиваться в твое решение, ты пойми правильно. Просто, я решил, что нечестно держать тебя в неведении. Ты не видел полной картины. Теперь ты знаешь… — Андрей, я не буду умолять тебя пощадить его, я не имею на это права. И он… он не хочет пощады. Но, если ты думал, что тогда, у Семенова ты меня спас, то ты должен знать — это не так, если теперь ты собираешься убить моего Андрея. Морозов сидел, уставившись в одну точку довольно долго. Я не мог оценить результат моих излияний — лицо, совершенно непроницаемое. Я даже сказал бы неожиданно непроницаемое. Мне всегда казалось, Морозов более открыт. А сейчас — нет. Не было реакции. — Что ж, я тебя услышал. Я не могу сказать, что все это меня радует или что-то сильно меняет. Я не хочу здесь это обсуждать. Свое решение я озвучу в Замке.