Жить для... (Часть 3)

Я не знал как ему помочь. После изнурительной поездки в микроавтобусе Андрей еле дотянул до койки и, равнодушно проглотив какие-то таблетки, вырубился. Он проспал весь оставшийся день и часть ночи. После разговора с Морозовым я устроился рядом с Хозяином и уже никуда больше не хотел уходить. Сидел, смотрел на него и думал. А потом он проснулся, открыл глаза, и я даже не понял — будто не узнал меня. Явно с трудом заставил себя всплыть в реальность, но так и не произнес ни слова. — Тебе поесть надо. Я принесу. Я подождал — может что-нибудь ответит. Но нет, он промолчал, и я стремглав понесся спросить, чем его можно накормить. Нашелся йогурт и сэндвичи. Андрей совершенно равнодушно глянул на еду, и я уже, было, приготовился уговаривать его, убеждать поесть, но он не стал капризничать, даже «спасибо» прошептал, и, откровенно через силу, впихнул в себя все, что я принес. А потом снова улегся и уставился в потолок. — Хозяин, ты как? Никакой реакции. Он настолько глубоко ушел в свои мысли, что кажется даже не услышал меня. О чем он думал? Я боялся себе это даже представить. О чем думают приговоренные? О своих грехах? О несбывшихся надеждах? Об ошибках и о том, что было бы если бы не…? Я не знал как ему помочь. Я так и просидел с ним всю ночь. Он ни разу не пошевелился, не сказал мне за это время ни слова. А я бы хотел. У меня внутри все переворачивалось когда я думал, что нам осталось вместе не больше недели, а скорее всего меньше. Три дня на дорогу и потом — все. Если Морозов решит довести дело до конца… дальше я думать не мог, потому что падал в какую-то черную бездну. Мне было наплевать, если я разочаровал Морозова, если он думал обо мне лучше, чем я есть, думал что я Спартак, а я оказывается совсем не он. В любом случае, после нашего разговора я его не видел. Похоже, он закрылся у себя в каюте, а мне оставалось только успокаивать себя тем, что хуже я сделать не мог. Я все еще надеялся на его человечность. Еще день в тесной каюте — я выходил только в туалет и поесть. Ну и Андрея выводил. Он принимал помощь равнодушно, практически не выходя из своего угнетенного состояния и я только по крепкой хватке его руки понимал, что именно меня он хотел иметь сейчас здесь рядом. Ни за кого другого он не стал бы так хвататься. Ни от кого не принял бы помощь. Я знал, что его душа вопит, просит о поддержке, но ни единым проявлением его страдание не вырывалось наружу. Я не отходил от него. За полтора дня ему стало получше, температура спала, но я знал — наш путь скоро закончится. Я мог бы плыть с ним так вечно. Я брал его за руку и мечтал остановить время. Но так не бывает. Андрея пришлось выгружать на носилках, потом как-то устраивать в нашем микроавтобусе, который «неожиданно» ждал нас на берегу. Хозяин вдруг будто очнулся, сверкнул зло глазами на Морозова, заявил что вполне может ехать сидя и нечего его укладывать. И нарвался. — Молчать! Когда я дам тебе слово, тогда и будешь свое мнение высказывать. А сейчас ты будешь делать то, что тебе велят. Ляг и заткнись! Это было грубо, но вполне действенно. Андрей закаменел и больше не выступал. И снова погрузился в свои мысли. Я думал — хуже уже быть не может, но чем ближе к Замку мы подъезжали, тем мрачнее становился Андрей. Он послушно выполнял все, что от него требовалось — лежал, ел и спал. Самочувствие его вроде бы даже улучшалось, температура больше не поднималась. Но, кажется, чем лучше ему становилось физически, тем хуже становилось на душе. Если на яхте он просто молчаливо размышлял, то теперь он был откровенно мрачен, хотя сложно было от него ожидать радостного настроения. Я пытался его как-то поддержать, хотя у меня на душе было не лучше, а он смотрел на меня тоскливо, а иногда сердито. Отвечал односложно, а иногда просто кивал головой. Я каждый божий день говорил ему, что люблю, что буду с ним всегда. И понимал, как смешно и горько звучат мои слова. К Морозову я ни с просьбами, ни с вопросами больше не приставал. Тот тоже был не в лучшем расположении духа. Так что, дорога получилась крайне тягостной и морально и физически. До Замка мы добирались почти четыре дня. *** Андрей, с трудом выбравшись из фургона, растерянно ожидал, что же ему велят делать, куда идти. Странно и непривычно было смотреть на его растерянность. В результате, хозяин Замка велел двум своим ребятам отвести Андрея в его прежнюю комнату. Я дернулся, было за ним, но Морозов велел остаться. — Я хочу с тобой поговорить, Влад. Это недолго, потом пойдешь к нему. Внутри все съежилось. Почему-то показалось, что ничего хорошего Морозов не скажет. Мы прошли в кабинет. Я, может быть и предпочел бы стоя выслушать все, что приготовил Андрей Викторович, но ноги категорически отказывались держать, и я плюхнулся в кресло. Морозов прошел к бару, налил чего-то: — Тебе не предлагаю, ты все еще на таблетках. — Я в любом случае не стал бы… — Хорошо, — Андрей встал напротив меня и мрачно уставился мне в глаза, — Ты понимаешь, что ты сделал на яхте? Ты потребовал от меня, чтобы я простил Знаменскому убийство родителей. Я аж рот открыл. — Потребовал?! Я потребовал?! Андрей Викторович, разве об этом я говорил? Я пытался тебя убедить только в одном — я не смогу оставить Знаменского в прошлом. Это все! Я понимаю, поверь, понимаю что тобой движет, и я не требую, не считаю это неправильным и совершенно точно не пытаюсь повлиять. Я просто не выдержу, вот и все. И да, для тебя Андрей — убийца. Он сам это понимает, и он ничего не стал предпринимать, чтобы избежать твоего наказания. Но я, я не… ну как тебе объяснить? — Ну да, конечно. А я только что родился, и не понимаю, зачем ты мне душу изливал. Если бы ты не пытался повлиять на мое решение, ты бы молчал. Ты бы сдох после, но сейчас ты бы молчал. Не держи меня за идиота! По-моему я заслужил некоторое уважение с вашей стороны. Что вы за люди-то такие?! Я опустил голову, всхлипнул: — Поэтому Андрей и запретил мне. Он… пытался… ну ты же понимаешь. Разве стал бы негодяй запрещать мне пытаться спасти его? Хорошо, я понял, я должен был молчать. Видимо для того, чтобы после, когда в петлю полезу, ты бы меня спрашивал: «Влад! Что ж ты мне не сказал?» — И откуда мне знать, что не по его указке ты сейчас тут корчишься? Я совсем сник, помолчал. Это было безнадежно. — Андрей, прошу тебя, забудь все, что я тебе говорил. Это было глупо. И непорядочно. Я все понимаю. Прошу тебя, забудь. — Великолепно. А потом, стоя у твоего трупа рвать на себе волосы. Как ты не понимаешь, я не хочу чтобы тебе отрекошетило, я не считаю, что это будет правильно. Ты и так настрадался… а тут я еще. А может… может я просто ищу способ… Но я не знаю, как мне сохранить самоуважение, как не начать считать себя слабаком. «А разве для прощения нужно меньше сил, чем для мести?» — хотелось мне спросить, но я прикусил язык. Морозов этого знать не может, у него нет такого опыта. И только пройдя через то и через другое он сможет сравнить. Но для нас уже будет поздно. — Андрей, ты не увидишь мой труп, обещаю. Ты больше вообще обо мне ничего не услышишь. И… ты не должен за меня так переживать. Я повторяю тебе еще раз — если бы у меня был выбор, я выбрал бы Андрея. Я выбрал бы не твою месть, а его жизнь. Ты думал, я на твоей стороне, но это не так, вот что я хотел сказать. Я тебя обманывал. Прошу тебя, сделай то, что считаешь нужным. Отомсти. Узнай, каково это. Надеюсь, тебе станет легче. Я попытался встать, чтобы просто уйти, но был остановлен резким приказом: — А ну сядь! Я тебя еще не отпускал. Ответь мне еще на один вопрос. Я плюхнулся обратно. — Не думаю, что ты предпочел бы обсуждать этот вопрос в присутствии Знаменского. У меня возникла одна нестыковка, — начал Морозов. — Я долго думал над тем, что мне рассказывали о Знаменском родители и тем, что было здесь, в Замке. Не складывается картинка. Точнее, складывается, но результат сложения для меня невероятен, и я хочу разобраться. Знаменский — мне показалось он слишком спокойно воспринял все, что с ним происходило. Вообще-то, я думал он сдуется, испугается. В моем представлении, по рассказам отца и брата, по моим собственным наблюдениям, он — этакий избалованный мажор, умный, но дохлый педик. У меня не было времени посмотреть на картину в целом. И я только недавно понял, что он вел себя странно с самого начала. Я вдруг осознал — для того чтобы вынести физически все что на него свалилось, надо быть… как бы это сказать… очень стойким, натренированным. Я говорил раньше, я собирался его ломать. А выглядело все так, будто он уже был… — тут Морозов вдруг замолчал, поднял взгляд, будто на него сошло озарение. — Он уже сломан. Та история… с похищением… ты говорил, я помню… — Зачем тебе это? — устало спросил я. Морозов сцепил пальцы рук, будто не знал, куда их деть: — Я хочу разобраться, Влад. Хочу, наконец, понять причины и… может быть… хочу найти себе оправдание. Я все-таки поднялся. — Андрей, даже если от этого будет зависеть его жизнь, на это я не пойду. Я не буду выбалтывать его тайны, вываливать подробности. Я никогда не предам его доверие. Это — его жизнь. Хорошая ли, плохая — не твое дело. Позволь мне уйти. Мне необходимо быть рядом с ним все время. Душа не на месте. Морозов глянул на меня рассеянно, медленно кивнул. — Да. Хорошо. Иди.

***

Все верно, я должен быть рядом с Хозяином. У меня ничего не получилось, и я должен просто быть рядом с ним. Куда мне, с моими куриными мозгами, манипулировать таким человеком как Морозов. Но я могу быть преданным, и я буду им. Кажется, Андрей дремал, а я в порыве эмоций слишком громко хлопнул дверью. — Прости. Не хотел тебя разбудить. Андрей посмотрел на меня, и, о чудо! слегка улыбнулся. — Хорошо, что ты пришел. За последние четыре… или нет, пять дней это была первая его полноценная фраза. Я рванулся к нему. — Ты выглядишь удрученным, Влад. Морозов тебя расстроил? — Нет, Андрюш, нет, все хорошо. Просто хочу быть тут, с тобой. — Слушай, я хочу дать тебе несколько поручений. Ты должен будешь их выполнить. Я напишу несколько писем. Попроси Морозова, нужна бумага, ручка… Ты обязательно должен будешь эти письма передать, хорошо? Отвезти письма Сереге, Анатолю, дяде Вове. И своим родителям, хочу им тоже написать пару слов. У меня свело спазмом горло. Я знал, что не ослушаюсь его, и я кивнул. — Хорошо. Сходи за бумагой. Он писал весь день и часть вечера. В общей сложности он написал 10 писем. На каждом аккуратно, своим идеально ровным почерком, который я изучил еще в детстве, выписал имя адресата. Последнее было мне. — Не вздумай открыть раньше времени, Влад. Этим ты меня очень расстроишь. Ты же не хочешь меня расстраивать? Я замотал головой. Я ждал пока он закончит, свернувшись клубком на полу рядом с его кроватью. Меня не волновало, что кто-то может зайти — я перестал разыгрывать из себя вольную гордую птицу. У меня не осталось сил ее разыгрывать.

***

На следующий день Андрей попросился на прогулку. Попросился не у меня, конечно, затребовал самого хозяина Замка. Морозов мрачно выслушал его, подумал. На самом деле подумал. Наверное, где-то в глубине души все еще искал подвох в каждом действии Андрея. Но, все-таки разрешил. А потом, уже уходя, в дверях, повернулся и оглушил словами: — Сегодня вечером я хочу с вами говорить. С обоими. Я сообщу свое решение. Больше тянуть я не намерен. По крайней мере для меня прогулка была безнадежно испорчена.