Жить для... (Часть 3)

После ужина мы собрались в гостиной. Морозов стоял у камина, ворошил угли, и едва ли заметил, как мы вошли. Я сразу прошел к дивану. Андрей как-то неуверенно потоптался у двери. — Знаменский, сядь пожалуйста вон в то кресло, — Морозов махнул рукой в сторону кресла у окна. В глазах моего Андрея промелькнуло непонимание, но он выполнил требование. Морозов встал перед ним. Было похоже, что он, наконец, на что-то решился. — Скажи мне, Знаменский, во сколько лет ты стал убийцей? Когда ты первый раз решил для себя, что кто-то, виновный, по твоему мнению, в неких преступлениях, заслуживает смерти? От такого вступления Хозяин вскинул голову, взглянул яростно на Морозова, и я впервые за несколько месяцев заметил бешеную искру в его глазах. На одну секунду она промелькнула и погасла не опалив ни его, ни Андрея Викторовича. — Господин Морозов, если вы собираетесь сейчас препарировать меня и мои поступки, разрешите Владу не присутствовать при этом действе. Убедительно вас прошу. — Э нет, Знаменский. Так не пойдет. Наоборот, я очень хочу, чтобы твой парень здесь был. Мне это важно. Ответь на мой вопрос. Андрей не опустил голову, не отвел взгляд. Я знал почему. Он не считал себя неправым. И он ответил: — Хорошо. Пусть будет по-твоему. Мне был 21 год. Я запомнил это навсегда — помню точную дату, помню место и обстоятельства… Что с того? — Ты хорошо знал этого человвека? — Можно и так сказать. — И… тебе легко далось это решение? Ты долго решался на это? Андрей нахмурил брови. Я тоже занервничал, чувствуя за этими вопросами какой-то подвох. Но Андрей решился и ответил как есть: — Я не сомневался и решение далось легко, но выполнить задуманное сразу не удалось. Пришлось ждать удобного момента. — И сейчас ты не жалеешь о сделанном? — Нет. Морозов прошелся по кабинету, встал лицом к окну, смотрел туда некоторое время, потом снова повернулся: — Хорошо. Тогда, скажи мне вот еще что, после тебе приходилось убивать еще, может и не своими руками, но приходилось. Эти убийства дались легче? Тут меня тряхнуло, будто током — а откуда Морозов вообще знает про убийство Петра? Знает, что, буквально, своими руками… — Андрей Викторович, к чему эти вопросы? Я понимаю, что обязан отвечать, но мне хотелось бы понять их цель. Морозов не ответил, только прямо, в упор глянул Андрею в глаза. И тот сдался. — Хорошо. Было еще два эпизода. Один — меня изнасиловали на вечеринке у Алекса, — Андрею трудно дались эти слова и взгляд он прятал… Но в голосе зазвучал то ли вызов, то ли какое-то мазохистское удовольствие от признания. Ничего общего с тем, что я видел, когда он рассказывал про Петра. Не было переживаний. — Это были трое молодых предпринимателей, впервые появившиеся на нашем ежегодном сборище. Молодые, на понтах, все такие при бабле да продвинутые… Хотя я тоже мальчишкой совсем был. И тоже не нищим уже на тот момент. Они решили, что им все можно, что их взял под крыло крутой босс. А я дурачился. Влад видел, я иногда позволял себе расслабиться на этих вечеринках. Так эти придурки решили, что я то ли мальчик по вызову, то ли чей-то раб… в общем, не разобрались, судили по внешности, судили по поведению. Отчасти, я сам был виноват. Выпил. А может подсыпали чего. Мутная история. Алекс, когда понял — разорался… Но… грохнуть их было проще, чем купить их молчание. Да что там говорить — точно молчать не стали бы. Как же, Знаменского завалили… А у меня тогда контракт с французами прорабатывался… Не то, чтобы это было чем-то ужасным, но слухов нужно было избежать любыми способами. Семенов сказал — нет выхода. Сказал, что я должен показать зубы, а то так и будут шпынять. Я тогда уже ученый был… прошел через все это. Мирился долго. А тут решил — не буду. Мне тогда было уже 26. — Руку даю на отсечение — Алекс тебя подставил и убрал конкурентов. — Да. Теперь думаю — да. Тогда… я помню только бешенство, и даже мысли не возникло, что это было спланировано, — Андрей помолчал. — Ну, а второй эпизод — с твоим отцом. — Не жалел после? — О первом случае — не очень. О твоем отце, пока не узнал подробности — тоже нет, — категорично и безжалостно. Морозов снова отвернулся к окну и замолчал на некоторое время. Потом продолжил, ошарашил, можно сказать, очередным вопросом: — Влад, ну вот скажи мне как художник художнику, какого цвета у него душа? — Красная, — ляпнул я не подумав… а подумав, уже чуть тише подтвердил, — Да, красная. Морозов глянул на меня заинтересованно, покивал головой: — А у того мужика, которого он грохнул…? У первого… Ты же знаешь эту историю? — Да, Андрей, знаю. У того душа совсем черная была. Я уверен, я того мужика тоже лично знал. Мне никогда не приходило в голову, но, действительно, если рисовать души людей, то у каждой будет свой цвет. Красная — это тоже очень общее название. Для Андрея я взял бы темный красный кадмий… — Я думаю, найдутся цвета и для моих родителей, и для тех придурков… И для Семенова… И для меня… На мне гора трупов, Влад. Не 10, не 20 — сотни. Но там, на задании, все как-то проще. Здесь — свои, там — враги. Я никогда не знакомился с теми, кого убивал. Убивал я, убивала моя группа… Так что… я тоже совсем не белый. Морозов подергал себя за пружинку волос: — Меня воспитывали как православного. Дед, помню даже, когда мы с Антошкой маленькие были, нас в церковь таскал. Но не прилипло ко мне это. Кажется, к Антону тоже. Посмеивались мы над теми старушками, что истово крестились, а взрослые мужики еще смешнее казались. Я потом долго думал, что совсем неверующий. А вот когда после взрыва нас бетонной плитой накрыло, но не задавило, а плита эта поперек встала да еще и от обстрела нас защитила… вот тогда я молился. Всех богов вспомнил. И понял я тогда, что вера в человеке есть всегда. Просто каждый верит в свое. А уж военные… вряд ли встретишь людей более суеверных. Я потом во время отпуска перекопал всю местную библиотеку, перечитал кучу интересных книжек. Понял, что я, скорее всего, язычник, поржал над этим фактом…, — Морозов усмехнулся, тряхнул головой, будто решаясь на что-то, — Я, Знаменский, заставлю тебя пройти один ритуал. Он, в общем-то совершенно безопасный, если соблюдать меры предосторожности… — Тут Морозов запнулся, будто решив, что зря начал эту фразу, — Я не буду тебя убивать. Я попытаюсь немного изменить цвет твоей души. Я сидел и чувствовал, как медленно отпускает удавка, душившая меня последние дни. Он будет жить. Мы будем жить. Волна радости прокатила по всему телу, перехватило дыхание от облегчения, и голова пошла циркулем, даром что сидел. Я ликующе глянул на Андрея… и поперхнулся своим ликованием. Тот сидел, выпрямившись, вцепившись мертвой хваткой в подлокотники кресла, и что-то шептал. Он был бледен, как смерть. Мне показалось, что он вот-вот отключится, и до меня начало доходить, что не так уж все просто, что чего-то я не понимаю. И что, кажется, мой Андрей совершенно не рад принятому Морозовым решению. Или рад, но в шоке? Или есть еще что-то? Я ловил его эмоции за хвост, но они все ускользали…. Андрей на секунду прижал ладони к глазам, потом вскочил и практически выбежал из комнаты, чудом не сбив Морозова с ног. Я остался сидеть в оцепенении, пытаясь переварить, понять последствия принятого Морозовым решения. Да, этого Андрей не ожидал, даже надеяться не смел. Я — да, надеялся. Мне все казалось, что не в характере Морозова хладнокровное убийство, хотя и сомнения у меня были большие. Все-таки военный. Все-таки убивать приходилось. Все-таки очень веский повод для мести… И да, я всей душой надеялся, что чаша весов с жизнью Андрея перевесит желание отомстить. Никакой уверенности не было. А Андрей — он, похоже, вообще не ожидал пощады. Смирился. Но что же теперь? А теперь Андрей остался без искупления. А как известно, всякая вина требует наказания. И этого наказания Андрей не получил. Разочарование? Настолько не хочет жить? В любом случае самолюбие Андрея требовало кары за грехи, и ее отсутствие — сродни моральному уничтожению. Это как если женщина предлагала бы себя любимому мужчине, а тот вдруг взял бы, да выдал в ответ — нафиг ты мне не нужна. И остается еще вопрос - что теперь со мной-то? Ну пройдет Андрей этот ритуал. Кстати, в чем суть-то? Андрей умчался, не дослушав. Ладно, а дальше что? Я вернусь к первоначальному состоянию? Хорошо было рассуждать о преданности и готовности умереть, пока мы были на равных. Мы ведь были на равных. А теперь? Меня никто не освобождал. Андрей — да, любимый, но все тот же псих. И вернусь я с ним домой в том же качестве. Я не отступлю от своих чувств, не оставлю Андрея. И свои проблемы мы будем решать сами. Но вот этот кульбит от уверенности, что ничего подобного, что было год назад не повториться к прежней ситуации оказался для меня весьма нелегким испытанием. Я немного запаниковал. Я так глубоко задумался, что не сразу услышал, что Морозов что-то говорит: -… Не знаю, что он там думал, но я не нанимался к нему быть личным палачом. Моей ненависти не хватает, и я не собираюсь топтать свою совесть и превращаться в хладнокровного убийцу ради него. Если бы я хотел… я оставил бы его в той могиле, и ты мне не помешал бы. И есть еще один момент. Может я плохой сын, но то, что творили мои родители тоже не образец для подражания. Отец, пытавшийся шантажом заставить своего студента прогибаться, да еще и спасибо за это говорить. Мать — вечные сплетни, вечное перетряхивание чужого белья. За каждым семейным ужином одно и то же. А Антон? Мне пришлось подписать полсотни документов, чтобы убедить его, что не претендую я на отцовский бизнес и доходы, прежде, чем он оставил меня в покое. Думаешь, я просто так от них смылся? Да, это была моя семья, и другой у меня нет. Но сейчас, когда я могу трезво смотреть на вещи, я знаю — моих родственников было за что ненавидеть. Не до убийства, нет. Но и убивать в отместку я не готов. А Андрей — если он чувствует себя виноватым, если ему нужно искупление — пусть получает его у того, кто может его ему дать. А я не стану мараться. Я поднялся, заставил себя сосредоточиться: — Спасибо, Андрей. Ты смог как-то договориться со своим гневом и подарил ему жизнь. Я благодарен тебе за то, что ты оставил его мне. Но… надеюсь ты понимаешь — ты точно также оставил меня ему. Мы потом послушаем, насчет ритуала, раз для тебя он имеет значение. Он выполнит все, что должен. — Я постоял пару минут прижав ладони к лицу, успокаиваясь и беря себя в руки, — Но сейчас мне надо идти, поддержать его. Думаю он сейчас не в лучшем состоянии. Он расстроен. Очень расстроен. Морозов кивнул и уселся в кресло, из которого сбежал мой Андрей: — Иди. Успокой его. И возвращайтесь вместе. Я расскажу. Тот ритуал — он нужен прежде всего ему самому, а не мне. Ну, может еще тебе, чтобы тебе с ним стало попроще. Так что… приведи его назад.