Жить для... (Часть 3)

Хозяин расположился в кресле у окна. Сидит и задумчиво вертит в руках новенький паспорт, пришедший сегодня с почтой DHL. Я стою напротив него, прислонившись к столу. Я не могу заставить себя сесть…. Может на колени опуститься? Мне очень хочется прижаться к его ногам… Но, на самом деле, он ничего мне не скажет, если я сяду, например, вон на тот диван. Мне кажется, он даже не заметит. Он вообще ничего не замечает в последнее время. Хозяин спокоен. У него усталый, задумчивый взгляд, совершенно отсутствует мимика. Последнее время у него совершенно отсутствуют эмоции. И это выглядит… кошмарно. Он почти не говорит. И мне все время кажется, будто он прислушивается к чему-то, что происходит внутри него. Он не смотрит в глаза, и я не знаю как его растормошить. В первый момент после ритуала я сорвался. Я залепил ему пощечину, когда понял что угрозы для жизни нет, а есть только ожоги на плечах и руках и немного обгоревшие волосы. Потом я на него заорал, как последняя истеричка. И, наверное, я бы продолжил рукоприкладствовать, если бы меня от него не оттащили. И тогда я продолжил на него орать. И, наверное, было бы лучше, если бы он хоть как-то отреагировал. Но все, что мне осталось — «Я решил к тебе». Он решил ко мне! Нет, вы послушайте! А если бы решил по-другому?... От этой мысли останавливалось дыхание, и черная пелена вставала перед глазами, и я не понимал, что несу, что творю… И тогда я оторвался на Морозове. Тут меня, как ни странно, никто не останавливал. Ну, то есть, наверное, остановили бы, если бы дело дошло до смертоубийства, но Морозов драться умел и сдержать меня тоже умел, так что ощутимого вреда я не нанес… Ну может десяток синяков наставил прежде, чем он решил меня угомонить. И тогда я разревелся. Прямо там, у Андрея в комнате разревелся на плече друга-врага. Все куда-то делись, видимо когда поняли, что драться я больше не буду. И Морозов сидел и гладил по голове. А мой Андрей, мой Хозяин произнес тогда фразу, ставшую чуть ли не единственной на долгие 10 дней: — Не плачь, Влад. Я не ушел. И теперь уже не уйду. Эта его фраза прострелила мне мозг. Я метнулся к изголовью его кровати и целовал ему руки и говорил, что люблю, что хочу быть с ним и готов терпеть все, и мучиться, и умереть… Только я больше даже слышать не хочу о том, чтобы быть без него. Но он замкнулся. Замолчал. За 10 дней, что мы ждали паспорт он не сказал и десятка слов. Пару раз за что-то поблагодарил. Один раз спросил, можно ли ему покидать комнату и выходить на улицу. Как ни странно, проморозившись насквозь, он даже не чихнул, но выглядел при этом, будто у него внутри что-то замерзло. Правда, обострение своего пиелонефрита он все-таки получил, но доктор разрешил ему выходить на улицу, одевшись потеплее. Но, слава Богу, меня он избегать не начал, даже наоборот, мы стали гулять. Кажется, это было у него единственное желание, хоть погода стояла премерзкая. Он не просил, но подходил ко мне и смотрел вопросительно… У меня сердце разрывалось от этого его взгляда! И я его спрашивал тихонько: «Погулять?» И он в ответ кивал головой и опускал взгляд. И мы шли на улицу до каштановой аллеи или до скамейки. Когда мы первый раз пришли к скамейке, Андрей вдруг прикусил губу, дернулся. Мне показалось, он хочет прижаться, хочет, чтобы я его обнял… Но так и не сделал шаг ко мне, отвернулся и… заплакал. И это снова взорвало мне сердце. Он стоял, смотрел на скамейку, и слезы текли по его щекам, хотя лицо все также оставалось абсолютно бесстрастным. Тем не менее, с упорством настоящего мазохиста он стал водить меня туда почти каждый день. Стоял, снова плакал, не стесняясь своих слез, раз, другой. Не пытаясь выглядеть сильным. Я не мог это себе как-то объяснить. Но на пятый или шестой раз слезы иссякли. Больше я их не видел. И что это было? А еще я поговорил с Морозовым. Я пришел к нему извиняться после той истерики, и Андрей Викторович сказал: — Я дал ему выбор, Влад. Это единственное, что я мог ему дать. Он столько раз говорил, что хочет умереть — тебе, мне. Он так нарывался. И я решил дать ему этот выбор. Он действительно хотел, иначе даже не остановился бы там. Но, как выяснилось, он не готов был уйти от тебя, вот в чем фишка. Если бы его убивали, — Семенов или я, — и он не мог бы с этим что-либо сделать, тогда дело другое. Он мог бы покончить с собой в состоянии аффекта. Но пойти на это сознательно, имея все возможности во время ритуала, он не смог. Так что… он свой выбор сделал, Влад. Знаешь, что я думаю? Ему бы полечиться? А? — Морозов покачал головой — Ты только меня послушай. Я сам с себя дурею! Он убил моих родителей, а я желаю ему добра. Ты не поверишь, но я действительно хотел бы, чтобы ему стало легче. И я действительно не знаю, как ему помочь. — Он не захочет лечиться. Да и… а как же ритуал? Получается, сам-то ты серьезно к нему не относишься? — Почему? Отношусь. Он очень хорош, когда нужно получить некую новую точку отсчета, оставив все что было раньше за ней. Как-бы… разделить жизнь на до и после. Ритуал не отменяет прошлого, но он его дистанцирует. И становится проще справиться с настоящим. Помогает. Очень даже помогает тем, кто хочет справиться со своими проблемами… Ну и вот, сегодня Андрей получил паспорт. А в паспорте его собственная кредитка. Андрей подобрался, разговаривать особо не начал, но сел, собственноручно нашел подходящий рейс до Москвы, забронировал и оплатил билеты. И тут я вспомнил, что забыл одну вещь! — Андрей! Андрей Викторович! Я ж тебе не показал…! Я притащил кипу своих набросков, которые спрятал тогда в кладовке, в кабинет Морозова. Как я вообще вспомнил о них? Полтора месяца работы, между прочим! И потом… мне нравилось, как у меня получилось. — Что это? — Ну смотри. Вот это — минимальная смета по ремонту. Тут и стены и крыша и… в общем все что необходимо. Расчеты в общем. Ты, когда заказывать будешь, следи. Да и при строительных работах лучше самому присутствовать. Ну, если не хочешь, чтобы смета в два раза выросла. Тут все посчитано — что, куда, сколько. Я даже по конкретным производителям прошелся. Так что… — Ага, я понял. А это что? — А это, — я развернул кальки и рисунки, — это вот для часовни. Тут мастер нужен… Ты не думай, я все что можно восстановил по имеющейся фреске. Добавил только там, где вообще ничего не сохранилось. Но… это дорогая работа. Когда возможность будет, может и сделаешь. Не горит… — Влад, — Морозов вдруг резко шагнул ко мне, обнял, прижал крепко-крепко, — Спасибо. Это… ты знаешь, это очень важно для меня. Спасибо. Я выдохнул. Кажется, ему понравилось. А мне так хотелось сделать для него что-то.

***

На следующий день мы отъезжали. Вещей у нас, практически, не было. Даже, более того, мы уезжали в вещах, предоставленных Морозовым, поскольку наши собственные пришли в полную негодность. Сам Андрей Викторович решил не провожать нас в аэропорт, просто отправил водителя. Во дворе собралась вся честная компания — сам Морозов, Леша Стан, Паша, еще трое из группы. И еще приехал какой-то молоденький парень, мне сказали, что архитектор, который будет сопровождать ремонтные работы. А мой Хозяин… он вдруг решил прервать свое молчание. — Андрей Викторович, я многим тебе обязан, — голос его был глух и как-будто неуверен, — и я осознаю, что остался в должниках. Ужасающее для меня состояние на самом деле. Но я хочу тебе сказать — ты всегда можешь рассчитывать на меня в случае чего. Если будешь в Москве, мой дом — твой дом. Тебя всегда встретят и обеспечат всем, что пожелаешь. Даже если меня не будет в наличии. Руку Андрей не протянул, полагаю, он совсем не был уверен, что Морозов ее примет. Я вообще не знал, что сказать, решил молчать. Подошел. Я видел по глазам Морозова, что он хочет меня обнять и Хозяин, наверное, стерпел бы это, но тихонечко покачал головой: не надо лишний раз причинять боль моему Андрею. И я решил — пусть это будет в моем стиле и опустился на колени. Взяв руку Морозова, просто ее поцеловал. Больше ничего не нужно. Мне это ничего не стоило. Мои рамки поведения настолько широки, что я мог провернуть это совершенно без смущения. А еще я знал, что и Андрей тоже, наверняка, хотел бы сделать что-то подобное и не мог, скованный своими рамками. Так что, я как бы стал проводником нашего обоюдного желания сказать Морозову таким образом «спасибо». Архитектор, наблюдавший всю эту сцену, что-то затарахтел на своем, на венгерском. Стан ему что-то объяснял. Но это было уже несущественно. Мы выехали. Морозовский Замок почти сразу скрылся за лесом, будто и не было его. Мне было грустно и почему-то мне казалось, что и Хозяину тоже. Мы поначалу долго молчали. Оба погрузились в свои размышления. Потом Андрей, кажется, даже задремал. Я думал о ближайшем будущем. Мое положение — оно вроде и не изменилось, но… вектор. Я надеялся, что хотя бы вектор изменился. Не мог себе представить, что Андрей сможет вернуться к прошлым отношениям, но исключать такое, наверное, тоже не имел права. И тревога поселилась в сердце. Говорить Хозяин со мной не говорил, соответственно, оставались только его поведение и его реакции на мои поступки. Только по ним я смогу узнать, изменилось ли хоть что-то между нами. И я не исключал, что он может унижениями и пытками попытаться скомпенсировать собственную боль. Я не был наивным — ритуалами психика не лечится. Поэтому — реакции, да. Надо было сесть на сидение. Почему-то мне это даже в голову не пришло — я сидел на полу джипа. Что было бы если бы я сел нормально? Понятия не имею. Но мне казалось, что мне подходит такое положение, именно так я смотрюсь естественно. Именно так мне комфортно и безопасно. Именно так я должен вести себя рядом с Хозяином. Каникулы кончились. Понимание этого легло тяжелым грузом на душу. Мне было так жаль того тепла, что возникло между нами за это время. Я его чувствовал, я знал, что оно есть, но что решит Андрей? И тогда я подумал — у меня будет еще много возможностей попробовать нарушить старые правила. Я все-таки изменился, я не в старых рамках. Хотя бы тот факт, что я уже три месяца разгуливаю без ошейника. Другое дело, если Андрей захочет снова меня в них загнать. Андрей поерзал на сидении, не открывая глаз. — Хозяин, а ты не спрашивал про ошейник? Он ответил, как мне показалось, с некоторым недоумением. — Морозов сказал, что он потерялся где-то еще в московской больнице. То есть ему сказали, что ты был в ошейнике, но ему не пришло в голову требовать с них его отдать. — Жалко. — Да. Наверное. Новый сделаем. — Надо спросить у Морозова, что за больница была, может сохранили? — Тебе это так важно? Именно тот ошейник. — Может я фетишист, но я тебе в нем клятву приносил. Он мне дорог. — Попробуем найти, раз ты хочешь. От этой фразы я замер. Я хочу?! И нет этой установки, что я не имею права на желания? Или он просто оговорился? В любом случае, своей оговорки он не заметил. Так и сидел расслабившись. А может это ловушка? Может, проверяет, уж не считаю ли я, что что-то изменилось? — Проверяешь? Не надо. Пожалуйста. Я все понимаю, мы уже уехали от Морозова. Я помню, что у меня нет права хотеть чего бы то ни было. Только твои желания имеют значение. Я могу, наверное, жалеть о чем-то, могу оплакивать потерю, но хотеть — это не ко мне. Андрей распахнул глаза. Посмотрел на меня с болью и еще с каким-то чувством, я не разобрался. — Я не ловил тебя и не проверял, а твое желание, в данном случае, совпадает с моим, поэтому… не думай об этом. Я чувствовал, что темная волна поднимается у меня в душе. Боже! Я самую обычную фразу воспринял как подвох с подтекстом. Меня начала накрывать паническая волна, и я почти вовремя сообразил спросить: — Хозяин, у тебя успокоительного нет? — Нет, а что случилось? — Что-то накатывает. Тебе только моих истерик недоставало, — я уже не мог сдержать слезы. Было жаль себя, было жаль упущенных возможностей, было жаль потерянный ошейник и было дико страшно за будущее, что меня ожидало. — Прости, Влад. Нет успокоительного. Но можно и так, — Андрей наклонился, схватил меня за руку и очень сильно нажал у основания большого пальца. Руку прошила адская боль. — Молчи, ни звука, не хватало объяснения давать. Я инстинктивно дернулся, прикусил губу и зажмурился, а Андрей все давил. Я молчал, хотя очень хотелось заорать, жесть как больно было. Из глаз брызнули слезы, меня всего скрутило. А он не отпускал. Через какое-то время не осталось ни одной мысли в голове, только мольба, чтобы не было так больно. Но он не отпускал, держал мою руку мертвой хваткой, пока я не начал просить. — Пожалуйста, пожалуйста, не надо больше, Хозяин, не могу. И он отпустил. Сразу. Вызвав полное мое недоумение. Я сидел, всхлипывая, баюкая пострадавшую конечность, но на душе почему-то стало легче. — Помогает, сам знаю. Мне так всегда помогало. Я сделал это открытие давно, в школе еще. Иногда, когда ты мне говорил что-нибудь или делал что-нибудь такое… было очень больно. Знаешь, наверное я тебя обманывал, или себя… когда говорил, что совсем не мщу. Наверное, не получилось у меня совсем не мстить, хоть и не собирался. Ты, наверное, не помнишь, но однажды ты меня заставил на четвереньках по всему району домой ползти. Серега тогда на сборы уехал, некому было тебя тормознуть, а я уже смирился с твоей жестокостью. Ты тогда на меня набросился, что-то хотел, блин, я даже не помню, ты ж все время издевался, каждый день что-то новенькое. И ты мне тогда выдал — либо сделай это, либо домой на четвереньках поползешь. Ну, я сделать не смог… а! Вспомнил! Ты тогда трояк по физике получил, а я журнал нес, и ты хотел, чтобы я на пять подправил. Этого я не мог. Да и спалили бы. Это классе в седьмом было. А когда мы вышли уже из школы, по домам собрались, ты мне велел встать на четвереньки и до дома так ползти. Еще сказал — прослежу. И знаешь — я полз. Черт, я, как последняя шавка, полз всю дорогу, осознавая, что лучшего отношения не дождусь. Позволяя себя так унижать, не могу рассчитывать на… я не понимал тогда, чего хотел, но знал, что теряю это. И не мог встать. Потому что ты сказал. Радовало, что уже темнело. Прохожих было немного, но те что были оборачивались, спрашивали, не плохо ли мне. Я умом понимал, что ты вряд ли следишь, но нарушить твой приказ… не мог. Или не хотел. Я воспринимал это как наказание и еще как твой способ справиться с моей страстью. Возможно, ты сам того не осознавая, пытался оттолкнуть меня от себя, чтобы я в тебе монстра увидел… Школьные брюки после этого пришлось выкинуть. Дядьке сказал, что неудачно упал, проехался коленями. А вечером было так плохо, так погано на душе…. И я проткнул себе шилом руку. Даже в травмпункт пришлось везти. Шрамик остался. Я устал врать дяде Вове, вообще ничего не стал объяснять. И да, я знаю, что ты не следил. Но только благодаря той боли я смог быть вполне спокойным на следующий день, смог опять тебе улыбаться и еще Серега вернулся. Была пятница, но он все-таки пришел в школу, просто чтобы повидаться. И жизнь стала почти терпимой… Я сидел, зажмурив глаза и, буквально трясся от отвращения. Зачем он это рассказал сейчас? Зачем, когда я на коленях? И как я могу после этого…? Я ведь помню эту историю, помню свое злое бешенство, что он ослушался. Только вот, я никак не мог совместить образ того забитого недоумка и своего Андрея, своего Хозяина. В моем представлении это были разные люди, хотя мозгами я понимал, что это не так. А сколько еще подобных историй крутится в его голове, которые я забыл? Что еще он вспоминает при каждом взгляде на меня? Вот только не исправить ничего. Что-то сделать я могу только здесь и сейчас. — Не терзайся. Я переболел. И знаешь, в том случае я виноват не меньше твоего. И в других… тоже часто мы оба виноваты. Ты — в своей жестокости. Я — в своей готовности терпеть твою жестокость и унижаться. Я пытался откреститься от своего желания быть избитым, униженным тобой. Я его не понимал, перевешивал весь груз ответственности на тебя. Но, если бы не слушался, не поддавался, ты не доходил бы до таких извращений. Если бы дал отпор. Тебе я возможности дать отпор не оставил. — Хозяин, — заговорил я, когда более-менее справился с собственным голосом, — Ты хотел бы вернуть мой старый ошейник? Андрей помолчал, вздохнул, как-то виновато на меня посмотрел: — Да, Влад, я хотел бы его вернуть. Дальше до самого аэропорта ехали молча. Сидели, ждали рейс. Точнее, Андрей сидел, а я стоял рядом. Вспомнил все правила поведения при перевозке раба. Не садиться, не есть, не пить. В салоне самолета сидеть, выпрямившись, не разговаривать, если не спросили, ну и так далее. Я старался выполнять все, как надо, и Андрей только хмыкал на мое рвение. Нас встречали три джипа — в двух охрана, в третьем — мы. Смешно. Андрей чуть ли не по минному полю три месяца разгуливал, а эти тут теперь копытами бьют. В джипе я опять сидел на полу. А Андрей… Хозяин стал более мрачен и холоден. Я понимал — мы вернулись домой. Но в последний момент, когда мы высаживались из джипа на Кривоколенном, Андрей вдруг наклонился ко мне, прижался лицом к моей шевелюре и прошептал: — Ну, пойдем, мой хороший.