Жить для... (Часть 3)

Ни черта у него не вышло. Хотел по старому, но у меня уже пошел сбой, а он не имел сил доминировать. В прошлом году, я хорошо помню, такое проскакивало у него в настроениях, но он очень быстро вспоминал, кого из меня сделал. Теперь это не прокатывало. Из покорной, молчаливой подстилки я превратился в человека, хотел он того или нет. Мы слишком через многое прошли, чтобы снова опустить меня. Но я обещал. Я не собирался быть агрессивным. Более того, я и в будущем не собирался делать что-либо против его воли. Вот только воля его покорежилась. Не помню, как мы очутились в постели. Я — с намертво перетянутыми какой-то веревкой яйцами и колом стоящим членом. И он, исхудавший и какой-то мелкий по сравнению с тем, что я помнил, но все равно мой Хозяин. Я прижал его руки к матрацу и сосредоточился на том, чтобы ему наконец-то стало хорошо. Я сделал для этого все. Я целовал его, впивался губами в его губы. Я спустился к шее и слегка прикусывая пошел по плечам. Уткнулся в бинты и сменил направление — к ключицам, к соскам… Вот тут его выгнуло дугой, и я даже испугался, как бы он не вывихнул себе что-нибудь. Я вылизывал все его тело. Я совал свой язык везде… И он сорвался в стоны, улетел, я видел, что он развалился на части, рассыпался грудой косточек подо мной. Весь в испарине, волосы слиплись от напряжения… Его можно было брать голыми руками. Кажущаяся слабость, мнимое подчинение… Продолжая вылизывать, выцеловывать его тело, я просунул руку, нащупал его стояк — то, что мне нужно, — и направил его в себя. Я насадился на него со всей силы, чтобы туда, вглубь, чтобы достать до сердца, чтобы он почувствовал, как оно бьется для него, чтобы забрал его себе. Пронзить себя… После такого длительного перерыва, я знал — будет больно, но я был готов к боли. Хотел ее. Так, чтобы до слез, чтобы сильно и резко… Знаю, нельзя так… Я взвыл волком, потерял контроль, позволил ему вырваться и уложить меня на лопатки. Позволил ему отвоевать позиции. Теперь уже он навис надо мной неотвратимым искуплением. Звериный рык и я, разметавшийся перед ним, раскрытый, его жертва, сдавшаяся и покорная… Хозяин сорвался в штопор. Вспомнил, что я — тот самый инструмент, для получения удовольствия, специально для этого предназначен. Вспомнил, что он сильный и он главный. Нашел в себе силы. Принялся хозяйничать внутри меня, где-то в районе желудка, устраивая кисель из моих мыслей, моих внутренностей и всего моего тела. Он протестировал на чувствительность каждое мое нервное окончание. Он впился зубами в мою шею, метя территорию. Снова. Он прекрасно знал, как меня нужно брать… Он установил внутри меня свои порядки, и я содрогался от каждого его толчка — глубокого и мощного. Он проламывался все глубже, превращая меня в длинный скользкий тоннель. Появилось ощущение, что он разровнял меня изнутри, поменял местами все мои органы так, чтобы ему было удобно… Мое прежнее тело просто исчезло — внутри прошелся смерч и после него осталась гладкая пустошь. И по ней, как по накатанной, пер агрегат Хозяина со страшной силой и скоростью. Я метался, наверное стонал, может кричал, не знаю. Помнил только одно — он живет внутри меня, и он мной владеет. Порядок был наведен. Я растаял на вершине только тогда, когда Хозяин позволил, освободил. Мой короткий бунт, который я собирался повторять не раз и не два привел к еще более яркому финалу чем обычно. Я знал, что теперь он это примет. Я знал, что ему было хорошо. Он не выгнал меня из постели, не отправил в клетку. Не знаю почему. То ли чувствовал, что нарвется на мой протест, а сил воевать со мной не было. То ли ему самому хотелось иметь удобную грелку под боком. Во всяком случае, заснули мы вместе. *** А вот проснулся я один. И испугался. Скатился с кровати, ощупал взглядом комнату, убедился, что Андрея тут нет. И испугался еще сильнее. Как-то сразу понял, что что-то не так. Сразу почувствовал. Метнулся к двери и пару минут соображал, могу ли выйти. И еще пару минут крыл себя матом. Нет, я не считал проблемой то, что испытал неуверенность перед этой дверью — так и должно было быть. Я ругался на себя за то, что проспал, не почувствовал, как он встал и ушел. И теперь, чтобы разобраться, придется нарушать правила. Я бы не нарушал, но он не оставил мне выбора. Я оделся. Мысленно перекрестился. И вышел на поиски. Снаружи, как мне показалось, стояло совершенно ненормальное затишье. Коридор был пуст. Я попробовал толкнуть дверь кабинета — она оказалась заперта. В пыточной никого не было и пусто было в столовой. Так, постепенно, я дошел до кухни. И здесь, наконец-то нашел жизнь. Маринка, сидела на табуретке, не прыгала вокруг стола, не гремела кастрюлями… Плакала. — Марин, что случилось? Куда он делся? — Пришел. Сказал, что будет в кабинете. Велел не беспокоить. Не поел. Совсем. Заперся. Он такой худой! Ему плохо, Влад! Что делать? — Я схожу… — Бесполезно. Я стучала. Он даже не отвечает. Я сидел, смотрел на нее и думал, каково это — любить человека, который никогда тебе не ответит на чувство? Как это больно. Через пару минут таких размышлений меня осенило — молодая, красивая девочка, она на самом деле его любит. Как еще объяснить эти ее слезы, переживания? Андрей Николаевич то, Андрей Николаевич это… Тихая, скромная, всегда улыбается. И я никогда не задумывался, а где же у нее личная жизнь. Она всегда дома, всегда при нем. Она давно уже носится с ним как с писаной торбой. А он… я никогда не видел, чтобы он хоть раз повысил на нее голос или был с ней груб, или даже заносчив. Всегда нежно, мягко, как с великой ценностью, а не с прислугой. Нет, он вообще-то со всей прислугой всегда был очень корректен, но с ней — как-то особенно тепло, по-домашнему. И вот сейчас она сидит и плачет, а он ей не открывает. Я вдруг сообразил, что повод для беспокойства действительно есть и очень весомый. Ей он открыл бы всегда. Нужно было, чтобы произошло что-то серьезное, чтобы он ей не открыл. — Я не могу видеть его несчастливым, Влад. Прости. Я готова была с тебя пылинки сдувать, надеялась, что ты сможешь. Я-то никак не могу, не может он с женщиной… Ты не представляешь, как это больно… Я так за него испугалась. Никто ничего не говорил, не считал нужным информировать прислугу. Откуда им знать. Но, вчера он вернулся, и мне показалось — он выглядел лучше и хорошо ему… Что случилось, Влад? Почему он опять ушел? — Марин, я клянусь — ничего особенно плохого не произошло. Я постараюсь выяснить. Может мне откроет. Я еще раз попробовал достучаться до него. Я долбил в дверь, вдруг осознав, что не могу вернуться к Маринке не узнав хоть что-нибудь. Я готов был нарваться на любое наказание за наглость… Безрезультатно. В совершенном расстройстве вернулся в спальню. Спрятался от укоризненного Маринкиного взгляда. Так прошел весь день. Под вечер в спальню влетела Маринка, почти счастливая. — Он открыл. Попросил воды в графин налить. И хлеба. Нормально не поел, но лучше так, чем никак. Он бледный очень и глаза как у побитой собаки… — Не пил? — Не-е-ет! Что ты! Он сказал — ему подумать надо. — И долго он собрался думать? Маринка пожала плечами. — Откуда ж мне знать? Но он сказал, чтобы ты пока не лез. И я не лез. Потянулись дни. Андрей практически не выходил из кабинета, иногда впускал Маринку. Никто, даже Саша не знал, что он там делал. Он спал в кабинете на диване. Ел только хлеб и пил только воду. Так прошла неделя. За это время я осознал, что мы проворонили Новый год, то есть совсем не вспомнили о празднике. Еще я осознал, что так и не позвонил родителям и тут же исправился, не считая нужным кого-то спрашивать. И… я к ним съездил. Просто взял, сказал Саше, что нужно к ним съездить и тот, ни слова не говоря, отвез. Мне стало интересно, а если бы я сказал, что не собираюсь возвращаться, он так же спокойно оставил бы меня дома? Но я вернулся. Наобнимавшись, успокоив маму кое-как, и уверив отца, что теперь все стало гораздо лучше. Просто у меня теперь такая жизнь — жизнь с Андреем. Какая «такая» я и сам себе не смог бы объяснить. Никакой жизни не было. Я вернулся в тихий дом, где меня, кажется, никто не ждал. И забрался в свою клетку. Сам. Без каких-либо причин. Успокаивая себя тем, что он все-равно не видит. Не знает, что я сдался. Я каждый день пытался зайти в кабинет Андрея. У меня вошло это в привычку — каждый день, утром, нажимать на ручку в попытке зайти. И каждый раз дверь оказывалась заперта. Андреевы домочадцы трясли меня, пытаясь понять, что делать. Марина в отчаянии заламывала руки и жаловалась, что Андрей Николаевич ест один раз в день только воду с хлебом. Больше ничего не хочет. Прошла еще неделя. И вот, однажды, я проснулся в клетке с ощущением, что что-то скоро должно поменяться. А может я себе вообразил это ощущение. Я был в спальне один, но чувство, что грядут перемены, вытряхнуло меня из сна. Я вылез, отправился на обязательные водные процедуры. Еще у Морозова я осознал, что привычки и ритуалы помогают справиться с тяжелыми негативными явлениями в жизни и беспокойством. Оделся. Теперь по дому я щеголял в мягких трикотажных штанах и футболке, выданными мне той же Маринкой. «Он велел выдать тебе что-нибудь домашнее», — сообщила она мне через день после начала Андреева заточения. И мне тогда стало тоскливо и завидно — меня-то он совсем не хотел видеть. Я привычно отправился на кухню, где уже тоже привычно Марина сидела, опустив руки, и чуть не плакала. Андрей опять взял только хлеб и графин с водой. Я, будто в отместку, плотно позавтракал и собирался идти реализовывать один свой план. Накануне я придумал, чем могу себя развлечь, пока Андрей занимается самокопаниями. Я решил перелопатить литературу о замковых подвалах, а заодно выяснить пределы своей свободы. Для подобной работы нужен был интернет. Но, проходя в комнату, где имелся стационарный компьютер, я практически на автомате, как обычно, толкнул дверь кабинета Андрея. Дверь тихо и легко открылась. Сразу всплыл вопрос — он вышел или внутри? Я нерешительно замер, пытаясь понять, как мне себя вести. Нет, понятно, что я должен войти, понятно, зная Андрея, что дверь он открыл специально для меня. Меня вдруг обуял какой-то азарт. Мне стало просто любопытно, какая муха его укусила, что означал весь этот демарш, когда он собирается его закончить и что вообще за идиотское поведение. Я осознавал, что мой статус обрекает меня на жестокое наказание, если я хоть что-то сделаю не так. Я даже не исключал вариант, что Андрей именно для этого открыл дверь, чтобы я пришел на расправу. Какие только мысли не посещали меня за прошедшие две недели! Но вдруг, я понял, что страха во мне нет совершенно. Я ничего не боялся. Я даже замер на минуточку, чтобы перепроверить собственную реакцию. Волнения не больше, чем перед входом в метро. И я вошел. Андрей сидел в кресле, но не за столом, а перед окном и равнодушно смотрел на улицу. Там — сущая мерзость. Середина января, снег с дождем, холод и тоска. Но, когда я вошел он, не глядя на меня, встал, развернул кресло и махнул рукой, мол, садись. Я слегка опешил. Мы стояли друг напротив друга, и я видел, что Андрей сильно похудел, под глазами синяки и вообще, лучше бы он не вставал. Но зачем он меня в кресло сажает? Тоже мне, гостеприимный Хозяин! Нашел место для собственного раба. — Ну и зачем ты с собой это сотворил? — я пытался выдержать баланс между моим волнением, недовольством и почтительным тоном. — Надо было, — Андрей прищурился, — я вроде велел тебе сесть. — Тебе бы самому сесть, рухнешь сейчас. — Ты решил со мной поспорить? Я помолчал, подумал: — Нет, спорить не осмелюсь, Хозяин, — я сел в кресло, искренне надеясь, что Андрей сейчас тоже куда-нибудь пристроится. Андрей встал напротив меня, явно не собираясь менять положение. Черт да что с ним такое? Он выпрямился, и я мог разглядеть его худющую фигуру в домашнем костюме, висевшем как на вешалке, его ужасно бледное лицо. Он все еще избегал смотреть мне в глаза. — Зачем ты пришел? — от этого вопроса я чуть дар речи не потерял. Сволочь! Две недели он выносил мозг всем вокруг, две недели никто не мог понять, почему шеф спрятался, не ест толком и сидит, запершись в кабинете! Две недели я сходил с ума от беспокойства, не зная, куда себя девать и что делать! Но все это возмущение так и осталось невысказанным. Потому что я понял, что все это –дело прошлое. Возмущение и обида не дадут никакого эффекта. Скорее всего, возникнет раздражение. Он может просто меня отсюда выгнать, и я потеряю шанс задать действительно важные вопросы. — Я пришел узнать… — и тут я завис. Что я хотел узнать? Что случилось? — Я тебе больше не нужен? — спросил хрипло, до потери сознания боясь услышать положительный ответ. Андрей пожал плечами: — Нужен. Это все? От его стояния передо мной у меня разболелась голова. А может и не от этого, но мне так казалось. — Да сядь ты, — буркнул я, как-то упустив из виду собственный тон. И тут же напрочь потерял дар речи. Андрей сел. На пол. Перед креслом. Мне потребовалось несколько минут, чтобы прийти в себя и задать следующий вопрос. — Что тебя так выбило из колеи? Я совершил какую-то ошибку? — Если бы ты совершил ошибку, я бы просто тебя наказал. Но, нет, ты не совершал ошибок. — Тем не менее, ты меня наказал, — заявил я категорично, и вот тут Андрей впервые глянул на меня. — Разве? Я тебя не трогал. Я помолчал. Внутри начало подниматься бешенство. На него. На себя. Если бы он сейчас приказал сделать себе харакири просто ради того, чтобы выяснить цвет моей крови, я бы сделал. Если бы сейчас он сообщил мне, что возвращает все наши отношения к прежнему состоянию, я бы сдался. Если бы он вручил бы мне плеть и велел бы выпороть его — я сделал бы и это с легкой душой, зная, что потом умру. Но то, что он творил, не вписывалось в рамки. Я хотел сильного Хозяина, я хотел получить приказ. Любой, но немедленно. Я готов был требовать с него и злился. И не спрашивайте меня на что, я не знаю. Я просто хотел вернуть своего Андрея. С его манией величия, с его жестокостью, с его тараканами, но своего. — Значит, ты считаешь, что две недели таких издевательств — это не наказание, а сплошное для меня счастье? — Нет! Я не знаю… — Андрей закусил губу, — Тебе надо было восстановиться после… всего. — Слабовата идея. Раньше я бывал и в более тяжелом состоянии и ничего, это не мешало тебе быть со мной. Строгим, нежным, жестоким, но со мной. Ты доказывал мне почти два года, что физическая боль — ничто. Ты можешь меня убить, если я тебе надоел. Но ты не имеешь права молчать. После всего. Сделай что-нибудь! Вынеси свой приговор! Я готов. Когда-то давно ты обвинял меня во лжи, когда я говорил, что готов ко всему. Тогда я не понимал. Но теперь-то ситуация другая. Я знаю что ты можешь. Знаю, что могу сам. И я не боюсь. Андрей тяжело встал, пошатнулся и приказал: — Что ж, иди за мной.