Жить для... (Часть 3)

Люблю, и со мной покончено Тобой, разорванным в клочья мной. Возьмёшь-ли меня калечного? А Ты обнимаешь за плечи... Страшнее смерти - довериться. Хочу и не смею надеяться. Позволь, наконец, опустить взгляд. Позволь мне Жить ДЛЯ....

kcolo301174

***

— Любишь? Кивок. Он сидит рядом, глядит куда-то в сторону больным, остекленевшим взглядом, прижимает мою руку к своему сердцу, и я слышу, как оно колотится в его груди. — Позволишь? Еще один кивок. Глаза закрываются. Слеза течет по щеке. — Не волнуйся. Я все сделаю как надо. Я знаю, что тебе нужно. Я знаю, чего тебе это стоит. И не обижу. Пауза. И снова кивок. Но сердце под моей рукой начинает биться как заполошное. Лежать на кафельном полу неудобно и холодно. Я поднимаюсь на колени, придвигаюсь к Андрею близко-близко, кладу руку ему на затылок и целую. В губы. Всерьез, сильно. Не страстно, скорее настойчиво. Он покорно раздвигает губы, впускает мой язык и ни единого движения не делает, чтобы отстраниться. Я целую долго, не даю вздохнуть и сам забываю о воздухе, ощущаю его, себя, нас как в космосе пока легкие не начинают гореть в панике… Он мой. Я вижу это. Я чувствую это. Он еще не сказал ни слова, но он знает, что я понял. Когда я отрываюсь от него, его лоб нахмурен и зубы тут же крепко сжимаются, и я знаю — он еле сдерживается, чтобы не откатить все назад. Я знаю, что он может это сделать в любой момент, но странное дело, открой он сейчас глаза, сверкни яростно и поинтересуйся у меня легким издевательским тоном: «Что это ты себе вообразил?» — и это будет означать его очередное поражение. Так уже было много раз, он спрашивал и снова и снова сдавался своему страху — страху отдать мне себя, выпустить из рук власть. Что происходило сейчас? Я не отнимал у него бразды правления — он сам их отдавал. И я знал, что приняв и озвучив такое решение, он от него уже не откажется. Перешагнув черту, он не вернется назад. Он не сможет. — Спасибо тебе. «За то, что позволяешь нам выйти из тупика, за жизнь, за доверие, и смелость, и любовь, и смирение», — додумываю я про себя. Сейчас я не жду от него слов. Я знаю, что у него горло свело и говорить сейчас не получится. Но чуть позже он мне скажет. А я выслушаю. Я встал, натянул штаны. Взял его за руки и заставил подняться с пола. — Идем. Ему надо переодеться. И он, действительно, очень ослаб. Я привел его в спальню. Он почти без сил завалился на кровать. — Тебе надо поесть. Он даже глаза не открыл, а я стоял и думал, что нужно бы сходить на кухню за едой, но если его оставить, он уснет и не поест. А тащить его на кухню — вообще полный идиотизм. И я никак не мог решиться на что-то. И тут, в дверь раздался спасительный стук. Я открыл. Это была Марина с обедом. Как почувствовала!.. — О! Отлично! Мариша, ты вовремя. — Я не буду есть! Не хочу! — послышался голос с кровати. — Будешь, — отрезал я, забирая поднос и успокаивающе кивая Марине. — Заставишь? — Если будет необходимо. Твоя голодовка закончена. Андрей открыл глаза, сел. Я уселся рядом с ним на кровать, устроил поднос на коленях, собираясь хоть с ложки кормить, если понадобится. Но вдруг, Андрей перестал капризничать, забрал у меня и поднос и ложку. — Я сам, — пробурчал и впихнул в себя вкуснейший борщ Маринкиного приготовления. После еды Андрея окончательно разморило. Он честно признался, что почти не спал последнее время. Не мог. Кошмары по ночам замучили. То опять пытки. То снилось, что я от него ухожу. То про то, как я его мучаю, начинаю вроде здорово, а потом превращаюсь в Петра. Понятно, что у него в голове все перемешалось. Я обнял своего Хозяина, уложил, укрыл одеялом. Уже сквозь сон он пробормотал: — Только не уходи пока я сплю. Я боюсь, что уйдешь. Я этого не вынесу. Не делай этого, я прошу, не уходи. Еще немножко побудь рядом. Господи! Что он там себе надумал? Почему решил, что я уйду? Хотя, с другой стороны, логика в этом была. Он стремительно терял уверенность в себе, в своей надо мной власти. Пришлось все время провести с ним, пока он отсыпался. Вцепился мертвой хваткой в руку и не отпускал. Я прилег рядом с ним на кровать и клятвенно пообещал никуда не деваться, пока он спит. Он провалился в такой глубокий сон, что мне казалось, он иногда дышать переставал. А я лежал рядом с ним и думал. Думал о том, как бы мне хотелось избавить его от страха. Как бы мне хотелось, чтобы он был уверен во мне как в самом себе или даже больше. Я не знал, как ему доказать — все мои слова, все поступки, продиктованные какими-либо событиями, вроде бы, не давали повода усомниться, но разве можно с гарантией в 100% сказать — "я буду с тобой всегда". Жизнь — вещь непредсказуемая и мы, два года подряд жившие на грани, чудом сохранившие себя, нас, мы оба понимали лживость слова «всегда». Я подумал, что, наверное, хорошо, что я уже съездил к родителям. Сейчас, когда Андрей сдал позиции, ему было бы невыносимо трудно пережить даже небольшую мою отлучку, даже на полдня. Может быть он смог бы сдержаться, сохранить лицо и не впасть в истерику. Может быть такое болезненное состояние со временем пройдет. Но сейчас любой мой отъезд даже на несколько часов мог привести к тому, что его сердце не выдержит. Я не рискнул бы теперь уехать. А еще я думал, что хотел бы снова увидеть его на коленях, как тогда, в школе. Сейчас я уже не боялся таких мыслей — я знал, что он хочет того же. Ему это нужно. И сейчас шевеление в моих штанах, когда я представлял себе эту картину уже не пугало меня. А еще я не знал, что будет, если я поведу себя некорректно, не пойму его настроения, не уловлю оттенков. Будет ли в этом случае срываться на мне Андрей? Сможет ли он? Позволю ли я? Вопросов без ответов было хоть отбавляй. Андрей проснулся резко, распахнул глаза, судорожно вдохнул и еще сильнее стиснул мою руку. — Я здесь, Андрей, здесь. Не нервничай. Никуда не делся, — опять, небось, какая-нибудь гадость приснилась. — Как ты? Видно было, что он усилием воли отпустил мою руку. — Прости. Да, я нормально. Сколько я проспал? — Часа два. Точнее не знаю. Послушай. Я хочу тебе предложить… — Что именно? — Давай уедем в Усадьбу? Погода, конечно, не очень, но в доме уютно, воздух чище, спокойно. И можно ходить гулять. Андрей как-то измученно на меня посмотрел, будто ему не очень понравилась эта мысль. Завозился, спустил ноги с кровати, сел. Я тоже поднялся и встал напротив него, прислушиваясь, присматриваясь, стараясь понять его настрой. — А вообще, какое сейчас число? Я совсем из жизни выпал. — Середина января уже. 18-е. Мы пропустили Новый год и Рождество. И ты совсем все забросил. Пора приходить в себя. Мы помолчали. Было похоже, что Андрей обдумывает мои слова, но заговорил он совершенно о другом: — Со мной покончено, так? Я взглянул на него вопросительно — Что ты имеешь в виду? — Я не могу рассчитывать на человеческое отношение. Не после того, что творил. Ты сейчас такой спокойный, мягкий. И мне все кажется — как только я скажу тебе то, что собираюсь, ты разом изменишься, превратишься в монстра. Я не представляю себе, что ты можешь мне устроить. Я все это время пытался — не выходит. Я даже не могу сказать — это моя мечта, чтобы ты меня… не знаю… или это мое чувство вины заставляет желать насилия, желать боли, желать, чтобы ты вывернул меня наизнанку. Ты для этого хочешь уехать в Усадьбу? Чтобы… — Андрей сглотнул, уставился на меня требовательным взглядом. — Ты сам всегда этого хотел, — ответил я ему максимально спокойно, но у самого внутри царапнуло — а что если он прав и, получив над ним власть, я вспомню свои обиды и через какое-то время мне придет в голову, что я мог бы отыграться. Я прогнал эту мысль. Не придет. Не придет, потому что я не собираюсь реализовывать собственные потребности. Может быть когда-нибудь я подумаю о собственных желаниях, но не сейчас. Но в любом случае, во мне нет гнева, нет желания отомстить, и я не допущу его появления. А сейчас я собираюсь служить ему. Служить крепостью. Служить темницей. Или служить роскошной спальней — комфортной и изысканной. Ведь я — его Дом. А в его Доме должно быть все, что ему необходимо. Может быть он сам этого не понимает, но я не собираюсь заниматься ничем, кроме его комфорта. И я смогу быть жестоким, если увижу, что ему нужно это. Если почувствую, что чувство вины его сжирает — я смогу снять с него это чувство. Но если он захочет ласки и тепла или вдруг рассердится на меня — я буду готов и к этому. Я не позволю себе ни на секунду забыть, кто я и для кого я живу. — Нет, я не считаю, что ты будешь на мне отыгрываться, — заговорил Андрей, опустив взгляд, — Ты другой. У тебя большое сердце, и ты нашел в нем место для меня. Я не надеялся на это, но… тогда, у арки, ты меня позвал… И я пришел. Как умирающий, послушный пес приполз к тебе. И всегда буду приползать, пока смогу шевелиться. Ты, наверное, думаешь, что со мной надо строже… Я согласен, слышишь? Согласен. Заранее. На все. На любую боль, на любое издевательство и позор. Закрываю глаза и думаю — все, что я творил с тобой, я хотел бы пережить сам. Я точно помню, как бесился, не мог даже мысли допустить, чтобы быть на твоем тогдашнем месте, но теперь я готов, я сломался. Теперь я не просто хочу, чтобы несущийся локомотив размазал меня по рельсам, я хочу чтобы им управлял ты. И нет, не говори мне, что не навредишь. Я должен думать, что ты можешь. Я должен верить, что ценой моего непослушания может быть не только боль, но сама жизнь. Я знаю, что для тебя подобное неестественно. Если ты и уловил, как это может быть возбуждающе, это не в твоей природе. Это в моей природе. Я нуждаюсь в этом. Сколько бы себя ни уговаривал, что это необязательно, ненужно, и я могу обойтись, я понимал всегда — нет, не смогу. Мы поедем в Усадьбу. Господи, я даже не знаю, позволишь ли ты мне работать или запрешь наглухо в подвале… Перед отъездом нужно дать соответствующие распоряжения. Чтобы не беспокоили, не мешали… тебе, мне, и не надеялись, что я вернусь быстро. Я собираюсь дать тебе полную свободу… в том, что касается меня, но не в том, что касается тебя самого. Андрей задохнулся, перевел дыхание, потом поднял взгляд и, глядя мне в глаза продолжил: — Прости меня. Прости, что полюбил тебя всей своей грязной, гнилой душой и испортил тебе своей любовью жизнь. Прости, что не смог без тебя. И прости, что совсем не жалею о том, что сделал. Прости, что не отпущу тебя и заставлю находиться рядом. И если ты решишь, что это невыносимо — я хочу, чтобы ты взял те пробки и выбрал одну для меня. Я сам нажму кнопку по твоему приказу и ты будешь свободен. В любой момент. Как только решишь. С сегодняшнего дня и до конца моих дней моя жизнь принадлежит тебе, и я сам принадлежу тебе. Я буду слушаться. Я буду делать все, что ты скажешь. Но я никогда никуда тебя не отпущу. Не дам уйти из своей жизни, пока дышу. Смотри… Андрей вдруг резко поднялся, покачнулся, ухватившись за прикроватную тумбочку, переждал секундное головокружение и потом вынул из ящика исписанный лист бумаги. — Я написал это неделю назад, когда понял, что больше не протяну. Это — моя посмертная записка. Она будет лежать здесь до того момента, как понадобится. А нужна она будет только для того, чтобы никто не смог тебя обвинить в убийстве, если ты меня… решишь… в общем, ты понял. Но это — единственный путь к свободе, который у тебя есть. Его рука не дрожала, когда он передал мне этот лист. Он действительно все решил. А я, бегло пробежав глазами по тексту, убедившись, что записка действительно написана им самим и снимает с меня любую ответственность, прислушался к своим чувствам, проверил не появилось ли что-либо новое внутри меня, какое-нибудь новое ощущение, не возник ли злобный монстр. Нет, не почувствовал. Все было как всегда — нежность, желание прижать к себе, желание быть рядом, желание любить его… может быть приправленное легким нетерпением и пониманием, что сдерживаться не нужно. Я отдал ему бумагу обратно. — Нам не придется ею пользоваться, Хозяин. — Значит, все-таки, Хозяин? Ты считаешь, что то, чем я являюсь может быть Хозяином? — Для меня ничего не изменилось. Ты — мой Хозяин, которому я буду служить. И моя мечта — сделать так, чтобы ты чувствовал себя хорошо, чтобы мы могли просто жить. Я хочу жить с тобой, для тебя. Ты говорил про свою любовь. Тогда и я скажу — я люблю тебя. Я никуда от тебя не собираюсь уходить. Я не собираюсь тебя бросать, не собираюсь убивать. Да, с этого дня правила будут мои, потому что я не доверю тебе наше счастье и лучше знаю, что тебе нужно, чем ты сам. Ты хотел, чтобы я чувствовал тебя — я думаю, я научился. И я думаю, что нам надо поехать в Усадьбу. Мне почему-то кажется, что тебе там будет лучше. Я не прав? Андрей нервно прошелся по комнате, встал к окну. Его напряженные плечи и весь его вид говорили — нет, еще не отпустило, еще не верит, что я могу оставить его в живых, могу создать ему нормальные условия. Я подошел сзади, обнял за плечи, прижал к себе, ощутил, как он дрожит… — Значит, ты позаботишься обо мне? — Безусловно. Даже не сомневайся. Но ты будешь слушаться. Он повернулся ко мне. — А если… — Ты должен очень серьезно опасаться этого. Я многому у тебя научился, и я смогу быть строгим с тобой. — Хорошо, — я почувствовал, как он расслабился в моих руках, — Есть хочется. Что бы это значило? — Это значит, что ты две недели сидел на хлебе и воде, погрузившись в жесточайшую депрессию. А сегодня ты продолжил жить. Я полагаю, Марина будет счастлива. — Мы поедем в Усадьбу, Влад. Пойдем, поедим.