Жить для... (Часть 3)

Мы вынужденно проторчали в Москве еще три дня с того самого момента. Мы не знали, как правильно обозначить этот момент и как-то, не сговариваясь, применяли слово «ТОГДА». ТОГДА мы решили. Ты ТОГДА сказал. ТОГДА ты получил. ТОГДА ты обещал. И ТОГДА мы начали жить без постоянного страха потерять. За три дня Андрей переделал несколько небольших, но важных дел. Во-первых, он поговорил по телефону. 100 раз. Ну, или чуть меньше. И это заняло львиную долю всего времени. 285 неотвеченных вызовов — это вам не шутки. Я с болью наблюдал, с каким трудом он заставляет себя набирать очередной номер, собирается с мыслями через силу, концентрируется. Адовы муки! А взгляд то и дело ползет на дверь, будто там, за ней спасение…. — Сергей Сергеич, да, я. Каюсь и молю о снисхождении. Да, знаю. Да. Я готов искупить…. Сергей Сергеич! Я столько не выпью…! А когда? Нет, только, когда позволят обстоятельства. Приболел? Можно и так сказать. Ну, а что делать…? Нет, если хотите, можете приехать в Усадьбу, я буду там. Такой или подобный разговор я выслушал не менее 30 раз. Еще в самом начале общения Андрей один раз поднял на меня вопросительный взгляд, и я кивнул — разрешил ему звать всех в Усадьбу. Нет, я не был в восторге от такого набега, да и Андрей тоже, но дела должны быть сделаны прежде, чем Хозяин сможет позволить себе расслабиться. Ну и на самом деле на личном визите настаивали немногие. Не больше пары десятков человек, часть из которых я сам хотел бы увидеть. Сергей с Киром — прежде всего. Пожалуй, за всю свою жизнь Андрей ни от кого не выслушивал столько неприятных слов как от Сереги в тот день по телефону. Друг злился так, что после разговора с ним Андрей, нажав отбой, устало сказал: — Он приедет. И убьет меня. — За что? — За то, что пропал, что тебя чуть не угробил, что допустил весь этот кошмар…. — Не убьет. Это только мое право, помнишь? Андрей поднял голову и очень серьезно, без намека на какой-либо юмор, кивнул, будто успокоился. Мне от этого стало не по себе, но факт оставался фактом — от моей руки он готов был умереть и это было страшно. Ну и будто я смогу защитить. Дальше был еще гораздо более сдержанный разговор с Марго. Она не ругалась, но обещала заехать поближе к весне. На вопрос «Как там Женька?» ответила — «Жив, что ему сделается…» и поселила в наших душах тревогу. Был еще целый ворох чисто деловых разговоров, из которых я понимал не очень много чего. Кроме того, что Андрей полностью доверяет своему заместителю и призывает партнеров делать так же. В результате я понял одно — полностью отходить от дел Андрею нельзя, а Анатолий должен иметь доступ к нему, даже если мне захочется, как Хозяин сам выразился, запереть его в подвале. Из-за всех этих разговоров Андрей вымотался неимоверно. И в какой-то момент времени я не выдержал и просто забрал у него из рук трубку, а когда он попытался возразить, сказал: — Все на сегодня. Оставшийся вечер принадлежит мне, — и увел его в спальню. На следующий день приехал Анатоль. Этот парень и пугал и восхищал меня. Он приезжал в квартиру на Кривоколенном раз пять за все время, пока Андрей прятался, то есть где-то через день. А когда не приезжал, то звонил. И это несмотря на страшную занятость. Было видно, что он нервничает, волнуется за опекуна, но ни разу он не вышел из себя, не завелся. После каждого отказа перед запертой дверью он только прижимался на секунду к ней лбом, делал пару тройку вдохов, заставляя себя сохранять спокойствие, и властно заявлял мне или Марине: — Как только он пожелает меня видеть — вызывайте. В любое время. Я приеду. Воистину королевское самообладание, которым могли бы похвастать далеко не все короли. Единственно, что волновало меня — как он примет изменения, произошедшие в нашей с Андреем жизни? Сможет ли их переварить? С другой стороны — кто, если не он, знающий природу мазохизма, понимающий, что от такого не убежишь и не избавишься. Но, как мне себя с ним вести я не очень понимал. Мои сомнения на эту тему прекратил Андрей. — Влад, обманывать собственного воспитанника я не собираюсь. Он должен видеть то, что есть. Иначе, каждый его приезд превратится для нас с тобой в пытку, а я так не хочу. Анатоль — он свой. Ему можно показать то, как мы живем, чем дышим. Анатоль приехал, когда мы были заняты сбором вещей. Выяснилось, что у меня совсем нет никаких шмоток, что для меня в общем-то было неудивительно, а вот Андрей немного завис. Но мне хватило выдержки сказать о проблеме спокойно, не краснея и не заикаясь, мол, зима на улице и если ты хочешь, чтобы я продолжал ходить голым, так и скажи, но если нет, то мне нужен гардероб. И была заказана доставка самых необходимых вещей, начиная с тапочек и заканчивая теплой дубленкой, которые я выбрал сам, исходя из собственных представлений об удобстве. Это было даже странно, что Андрей не пытался навязать свое мнение. И вот, когда мы разгребали присланные вещи, приехал Анатоль и застал нас за этим занятием. Я сразу же почувствовал себя неуверенно и нашел предлог смыться, чтобы дать возможность Андрею объясниться с воспитанником. Отправился на кухню, сообщить Марине, что у нас гость, что самое время сообразить обед. И даже помог накрывать. А вернувшись, чтобы позвать их за стол, застал немую сцену. Они сидели друг напротив друга — Андрей, повесивший голову и Анатоль, смотрящий на него с неверием и разочарованием. У меня сердце оборвалось — что он там ему наговорил, что теперь я вижу такой взгляд? Он не заслужил такого взгляда. Я-то знаю, сколько пришлось пережить моему Андрею, чтобы стать самим собой. И я бы даже сказал — изменения еще только начались. Но Анатоль, почему он так смотрит? Он не должен! Я подошел к Хозяину, опустился рядом на колени: — Идем. Мы с Маринкой все накрыли, — взял за руку. — Что-то не хочется. — Идем, — я поцеловал его руку, — Ты обещал слушаться. — Да. Я повернул голову к Анатолю и показал ему кулак за спиной, так, чтобы Андрей не видел. И тот наконец сообразил: — Ну ты меня и огорошил, дядя Андрей. Но… раз тебе так лучше…. Пойдем за стол, я, между прочим, голодный. А у меня молодой здоровый организм. Он с энтузиазмом хлопнул себя по коленям и поднялся. И тогда Андрей отмер. — Я… очень тебя разочаровал? — О чем ты? Твои предпочтения — это твое дело. Кто я такой, чтобы лезть? Правильно что предупредил, а то я подумал бы черт знает что. А так… тебе видней, кому доверять свою жизнь, свою судьбу. Только, мне бы теперь не забывать отзваниваться перед тем как нагряну, хотя бы за пару часов. А то мало ли…. Да, ему нужно было сообщить, он свой. Но не посторонним. Для них Андрей должен остаться властным, серьезным, твердым руководителем и движущей силой. Именно в тот момент до меня дошло, что раз уж я взял на себя ответственность за душевное спокойствие Андрея, я должен думать и о его репутации. И, наверное, подсознательно, именно эта причина заставляла меня торопить с отъездом в Усадьбу. Подальше от любопытных глаз, которые могли распознать слабость Хозяина и болтливых языков, которые могли бы об этой слабости разболтать. Итак, мы собрали вещи. Весь арсенал пыточных инструментов на самом деле находился в Усадьбе. Но, Андрей пришел ко мне с чертовой деревянной коробкой, бережно неся ее в руках. — На этот раз мы ее возьмем, — то ли спросил, то ли попросил, то ли настоял. Я хотел бы ему запретить, но было в его тоне что-то…. Я не смог. Забрал у него коробку, еле сдерживая дрожь, отставил в сторону. Притянул его самого к себе. — Есть еще очень много вещей, которые я хочу с тобой проделать. И пока я их все не попробую, эта коробка не понадобится. Так легко ты от меня не избавишься. Но если ты настаиваешь — мы ее возьмем. У меня закружилась голова от его близости, от ощущения его тела в руках. Мне так захотелось его поцеловать, и я взял и сделал это. Он жмурился, отвечая, прилип, врос в меня. А я целовал, целовал…. Я готов был вечно так держать и целовать его. — Хорошо. Так хорошо, Влад. Когда-нибудь твое терпение лопнет, и ты вскроешь меня как банку с тухлыми консервами…. Но сейчас… так хорошо! Было решено взять с собой минимум охраны. Сейчас бояться было нечего, охрана, скорее, нужна была Анатолю. Тем не менее, с нами отправлялись десяток человек во главе с Сашей. И вот тогда-то я стал свидетелем еще одной весьма красноречивой сцены — как Андрей давал новые инструкции начальнику по безопасности: — Периметр — ваш. Все до порога дома. То, что будет происходить внутри — не ваше дело. Никаких камер, никакой прослушки. Я остаюсь с Владом и он — единственный человек, на действия которого вы не должны обращать внимания. Что бы он ни делал. Объясни ребятам — любой, кто распустит язык не отделается увольнением. Ты меня знаешь. Саша попробовал возражать. Было занятно наблюдать, как он пытается отговорить Хозяина: — Андрей Николаевич! Вы что?! Послушайте, вы же должны понимать, после всего… Это опасно! Этого нельзя делать. Я не могу отвечать за вашу жизнь в таких условиях…! И не было жесткой отповеди, не было властного распоряжения — было черт знает что, но, видимо, именно это и убедило Сашу. — Александр, я прекрасно понимаю, что я делаю. Я нахожусь в трезвом уме и осознаю, что после того, что творил, давать Владу волю — это призывать на свою голову гнев всех богов. И именно это я и делаю. Это было сказано таким усталым тоном, что Саша стушевался и отступил, но не забыл глянуть на меня угрожающе и умоляюще одновременно. И еще как-то с опаской. Как на обезьяну с гранатой. И тогда я тоже сказал: — Моя жизнь, Александр, принадлежит ему, я никогда не причиню ему вред. Просто, прими это. Я был доволен — Андрей не терял голову, понимал все о своей уязвимости и подстраховывался по мере сил и возможностей.

***

Усадьба встретила нас идеально расчищенными дорожками и белыми сверкающими шапками снега на кустах и деревьях. При виде такой холодной белизны душа зачарованно замерла то ли от восторга, то ли от холода, но быстро отогрелась, когда дом впустил нас в свои объятия. Осознание того, что на улице, хоть и небольшой, но такой правильный морозец, а внутри тепло и комфортно принесло в мою душу какое-то блаженное счастье и покой. А то, что рядом Андрей делало этот покой настолько всеобъемлющим, что мне показалось — окажись я сейчас в постели — не протянул бы и пяти минут, провалился бы на неделю в сон. Все-таки, я не железный, я тоже вымотался, и мне тоже неплохо было бы передохнуть. Мечты, мечты! Пока что я не мог себе этого позволить. Пока что нужно было держать руку на пульсе, и не на своем, на его. Приехали мы к полднику. Маринка отправилась чуть раньше с продуктами и парой охранников, чтобы успеть приготовить ужин. Дядя Вова ждал нас уже в Усадьбе. Впрочем, он жил в ней практически безвылазно и теперь просто радовался, что Андрей составит ему компанию. Старику было скучно. Войдя в дом, я оставил Хозяина одного в холле и отправился по комнатам. Большие и светлые они выглядели, снова, непривычно, и я улыбался наплывшим воспоминаниям, как я чуть с ума не сошел, ползая здесь, а чуть позже не узнавал их с высоты обычного человеческого роста. Дом был хорошо прогрет, но я все равно чувствовал озноб и какую-то непривычную атмосферу. Решил, что это от влажности, она здесь, все-таки, выше, чем в Москве. Минут через 10 блуждания по комнатам я нашел одну, небольшую, но с панорамным окном, выходящим в сад и замер в восторге, любуясь потрясающим пейзажем на улице. Снег везде, ослепительно сверкающий красным на закатном солнце. С удивлением заметил след от лыж, уходящий вглубь парка — должно быть дядя Вова предпочитает здесь именно такой способ передвижения. Я задумался — тоже хочу. — Вот ты где. Я тебя потерял, — руки Андрея обняли меня за плечи. — Смотри как красиво. — Да. Очень. Сегодня разложимся, а завтра пойдем погулять. Я постоял, отдаваясь его прикосновению — горячему и тяжелому, впитал его, понимая, что не это ему нужно, сформировал в голове порядок — тот, что необходим на самом деле. — Опусти руки, Андрей. Секундная задержка и тяжесть исчезла с моих плеч. — А теперь, сделай один шаг назад. Я его услышал, хоть он и был почти невесомым. Я повернулся к нему лицом. Скорость, с которой он провалился ужасала. Его взгляд — смесь надежды и покорности, вожделения и обреченности, и страха, и желания. — Знаешь, в чем ты ошибся, Андрей? И чего я не смогу тебе простить? — я обошел вокруг него, — Ты не позволял мне касаться. Не верю, что ты не знал, как мне это нужно. Больше чем ласка, больше, чем пощада, больше чем надежда. Мне необходимо было иногда ощущать контакт, чувствовать, что я имею право на твое тепло. Как фарфоровая кукла — она холодна, пока до нее не дотронется рука человека. Но, в том месте, где произошло касание становится теплее. А мне ты запретил…. Моя душа тянулась к тебе, а ты её обрывал, грубо и жестоко, почти всегда. Если бы не редкие твои проколы, ты погубил бы нас. До сих пор не знаю, получалось ли это случайно или ты специально держал меня на грани, но, если бы не это, я замерз бы от одиночества. И это при том, что ты не оставлял мое тело в покое ни на секунду. Андрей поднял голову, качнулся, будто собираясь приблизиться, но я его одернул: — Стой где стоишь. Не смей двигаться, пока я не разрешил. Сейчас ты спокойно и покорно выслушаешь мои правила. Эти правила не будут разрушать, они будут созидать, в отличие от твоих. С ними ты получишь не только боль и огонь, с ними ты получишь тепло. Огонь будет постепенно выжигать в тебе все то страшное, что убивало тебя, нас все это время. А тепло достанется тому, что останется на пепелище, твоему измученному сердцу. Я зашел Хозяину за спину, закрыл руками его глаза. — Быстро, не сильно задумываясь, отвечай на мои вопросы. Первый — Каким цветом окрашена твоя жизнь? — Коричневым, с зеленым отливом, болотным. — Опиши себя одним словом. — Грязь. — Теперь меня. — Принц. — В чем ты видишь смысл своей жизни? — Быть с тобой. — Что ты любишь? — Люблю испытывать сильную боль. Люблю, терпеть. — Почему? — Я — монстр. И урод. Таких нужно постоянно наказывать. — Так всегда было? — Не так сильно. — Почему? — Раньше я был просто уродом. — Твое уродство врожденное? — Думаю — да. — В чем заключается твоя проблема сейчас? — Надо уничтожить монстра. — Но урод останется? — Пусть…. Он дрожал, но отвечал тихо и быстро. А последнее слово почти выдохнул с облегчением. Будто думал об этом не одну сотню раз. Будто это то, чем он жил все время. И, в общем-то, я все это знал, но никогда не думал, что он сможет сказать это вслух. Страшно. Я теперь отвечаю за все это. — Молодец, — я шагнул к нему, обнял, — Все, успокойся. Ты молодец. Теперь правила: Первое — никогда не спорить с моими решениями. Если мы с тобой оказываемся на людях, я — твой раб, помнишь? Ты — мой Хозяин. И я веду себя соответственно. Но, если я решаю, что ты должен что-то сделать, я говорю — ты выполняешь. Даже если это что-то совершенно неразумно с твоей точки зрения. Полное подчинение. Андрей кивнул. Чуть с задержкой, спокойно. Это не было реакцией китайского болванчика, это было разумное согласие. — Второе — ты никогда, ни при каких обстоятельствах не должен врать или недоговаривать. Ситуации могут быть разными. Ты можешь решить, что мне безопасней чего-то не знать или что-то может меня безосновательно расстроить или рассердить. Не страшно. Ты должен говорить. Это не касается работы, каких-то твоих банковских дел, если это не сказывается на нашей жизни, но, если это хоть какое-то отношение имеет к нам — это должно быть озвучено. На это Андрей кивнул более решительно. — И третье — все, что касается твоих физических потребностей отслеживаю я. Ты очень старался приучить меня к ним и сделал из меня эксперта по твоим желаниям. Даже тем, которые ты пытаешься скрыть. И теперь я собираюсь вить из тебя веревки, вытаскивать из тебя эмоции, которые захочу увидеть, почувствовать, исследовать. Отличие от твоих действий — я использую знание на наше, а не только на твое благо и уж тем более не во вред. Я не перейду черту, не пойду вразнос и не допущу фатальных проблем с твоим здоровьем. Я помню, что ты болен. Я знаю, когда остановиться. И я беру на себя ответственность. Я приподнял его голову за подбородок, заставил посмотреть на себя: — Но, вся твоя сексуальная жизнь будет зависеть от меня, от моих приказов. Если я захочу, чтобы ты кончил — ты кончишь. Если я запрещу тебе кончать — тебе не должно даже в голову приходить, чтобы нарушить мой приказ. Если я захочу, чтобы ты двигался — ты будешь двигаться, а если мне нужно будет бревно — ты будешь бревном. И единственное твердое убеждение, которое ты можешь допустить у себя в голове — Влад знает лучше, что мне надо. Никогда не забывай этого. Никаких обид и возмущений. И если я увижу, что тебе нужна моя боль — ее ты тоже получишь. Вовремя, столько, сколько нужно, безопасно. Глаза с поволокой почти бездумно глядели в мои глаза, будто ничего больше уже не способны были увидеть. Непослушные губы повторяли, как во сне: — Ты знаешь, как надо. Я слушаюсь. Ничего больше не нужно….