Жить для... (Часть 3)

Не много ли я на себя беру? Я прокрутил в голове все, что сказал. Видел его готовность. Видел свои возможности. И только в одном была проблема — предвидеть все последствия я не мог. Это не поддавалось расчету. Но я подумал — его действия полгода назад вели только к гибели, и они, именно что, совершенно точно поддавались расчету. Не сломи его обстоятельства — мы оба, возможно, уже кормили бы червей. То, что собирался делать я — это курс на выживание. Я смогу откорректировать его, если мне что-то покажется неправильным. Я смогу перестроиться. И даже, может быть, мы когда-нибудь будем жить тихо, спокойно, без приказов и насилия. Так что, сейчас мой путь более перспективный. И этот полупустой и умиротворенный взгляд, что я сейчас наблюдал убеждали меня в моей правоте. Я выпустил его из объятий и отошел, а он, кажется, прошел первую проверку, если можно так выразиться. Вздохнул нервно, но даже не дернулся за мной, а сжав кулаки и опустив взгляд остался стоять на месте. — Правил у меня немного, Андрей. Они существуют только ради тебя и достаточно суровы. Это не полная несвобода, но жить ты будешь под полным моим контролем и, я думаю, это тебе понравится. Ты же осознал, что тебе нужна твердая рука. Вот вроде взрослый человек, богатый да влиятельный, но не выходит у тебя быть совсем самостоятельным. Но, если ты не согласен хотя бы с одним из моих условий, если ты можешь представить себе ситуацию, что тебе больше не захочется подчиняться мне и ты перестанешь получать от этого удовлетворение, то тебе лучше сразу избавиться от меня. Откатить назад я тебе не позволю. Андрей отвернулся, пряча глаза, сел на рядом стоящий диванчик: — Я не могу гарантировать свое послушание на всю оставшуюся жизнь, Влад, но сейчас это для меня единственное спасение. И это только кажется, что я могу отказаться. Не могу. Мы это уже проходили. Поэтому, да, я согласен на все твои правила. — Сказал спокойно, не радостно, но и не слишком удрученно. — Меня пробирает дрожь, как только я представляю, что перестану быть хозяином в собственном доме… — Не перестанешь. Ты перестанешь творить всякие непотребства без моего одобрения. Ты будешь знать, что за свои оплошности ты будешь наказан. Если тебе так удобней — считай меня некой абстрактной окружающей тебя средой, которую ты сформировал под свои нужды. Она, эта среда, позволяет делать с собой что угодно, она очень гибкая и чувствительная, выполняет любые капризы, реагирует на любые желания, даже тайные, но также, мы знаем, что она может проявлять и свой нрав и у нее есть свои требования…. — Влад, мне не нужны утешения. Я не для того выжимал из тебя все соки, чтобы теперь лить слезы по погибшей гордости. И для меня не секрет, что ты чувствуешь мои желания чуть ли не лучше меня самого. С тобой я не смогу лгать себе, и это к лучшему. Ты можешь требовать от меня почти что угодно теперь, зная, что рамок для меня практически не существует. Раздеться посреди Москвы, носить женские тряпки или подставляться Валеркиным псам…. Или вывернуть себя наизнанку и показать тебе те фотографии от Петра Алексеевича. Я бы вывернулся, показал бы, чтобы ты увидел, как далеко я заходил. И после мне, наверное, захотелось бы сдохнуть от стыда, хотя… твоя гордость тоже стерта в порошок и этот факт не позволит тебе насмехаться надо мной…. — Ты хочешь мне их показать? Андрей вздрогнул и со стоном согнулся, спрятал лицо в коленях, но через пару минут снова поднял голову: — Я не знаю, почему вдруг вспомнил о них. Не знаю. Наверное, да. Это самое постыдное, что у меня есть, и на что я дрочил по ночам, пока не вцепился в тебя. Наверное, где-то в глубине души хочу, чтобы ты тоже знал… хотя ты и так знаешь. Я уже несколько раз представлял себе, как ты их смотришь… Это ненормально, наверное…. Я помню их все, они мне снятся, мне снятся те сцены. И стыд заливает душу. И похоть. И ликование. И бешеное желание… снова испытать это. — Хо-о-о-чешь… — протянул я и мне стоило неимоверных усилий сохранить голос спокойным и ровным, не выдать тот ужас, который в последнее время отступил, но не исчез, затаился, — Я обязательно посмотрю эти твои фотографии. Если бы ты не заговорил о них сам, я бы потребовал у тебя. Должен же я знать, к чему стремиться. Тем более я не озвучил еще, что тебя ждет, если ты не будешь выполнять правила или будешь ошибаться. — Андрей напрягся, впился в мое лицо жгучим взглядом, будто желая прожечь дырку во лбу, нервно облизнул пересохшие губы. Но я продолжал, будто ничего не замечая, — Проколы бывают разные, Андрей, ты не хуже меня знаешь — целенаправленные и случайные. И, конечно же, наказания тоже будут разные по степени тяжести. Но… ты сам будешь мне сообщать, вышло ли что-то ненамеренно, или ты действительно сознательно пошел на нарушение. Наказывать я буду тебя в соответствии с твоими словами. Никогда не забывай, что я знаю тебя как облупленного. Пока я говорил, Хозяин сумел взять себя в руки и под конец слушал с интересом, и даже с каким-то недоверчивым весельем: — То есть, врать бессмысленно? Ты всегда сам сможешь определить? — Конечно. Хотя, ты врешь крайне редко, но, если подобное случится, это будет весьма красноречивым сигналом. Во мне нет неконтролируемой потребности мучить тебя, хотя, глупо отрицать, удовольствие я буду получать, но вполне могу и по-другому. Мало того — моя рабская сторона будет бунтовать, если я не буду получать по шее за свои действия. Так что… проблема может вылезти скорее отсюда. Но постоянной физиологической потребности терпеть и причинять боль у меня нет, есть потребность ощущать тебя. Сильная. Поэтому буду все время трогать, и обнимать, когда захочу. И любить, — Я сел перед ним на корточки и обнял его колени. Потому что так хотел. Потому что кажется, вообще не мог надолго выпустить его из рук, не мог не касаться его. Отметил как вздыбились его штаны от всех этих разговоров. — Хочу, чтобы твое тело все время было в досягаемости. Если говорить насчет уродства, — я усмехнулся, — с тобой я стал еще тем уродом. Озабоченным и жадным. Думаю, вырезать дырку сзади на твоих домашних штанах и нагибать тебя везде и всюду, как только приспичит. — Здорово, — выдохнул Андрей, и прижался головой к моей голове, — А если я не захочу, мое мнение будет как-то учитываться? — Верь мне, Андрей. Если ты действительно не захочешь, я почувствую. И не буду настаивать. Но если это будут капризы… — я слегка отстранился и выразительно на него глянул. Хозяин фыркнул: — Понял. Может быть ты прав — иногда я сам не могу в точности сказать, чего хочу и делаю только хуже. Только не жди, что я сам буду спрашивать, что мне можно, а что нет. — Не буду. Как-то вот так. Напряжение спало. В обнимку мы и завалились в столовую. За спокойным ужином при свечах, которые каким-то своим уникальным женским чутьем сообразила поставить Маринка, мы не заметили, как наступила непроглядная ночь. И странно это было. И невероятно. Никогда в нашей жизни мы столько не разговаривали. Я чувствовал себя, будто во сне, не узнавал своего Хозяина, никогда не видел его таким. И глядя в поблескивающие глаза Андрея мне казалось, я снова вижу в них золотой блеск, как тогда, в детстве. И я думал, как же много трагедий и бед случается с людьми из-за того, что они не могут отодвинуть в сторону обиды и просто поговорить. Скольких бед мы сами могли бы избежать…. Чушь! Никакой наш разговор не привел бы к нормальному результату в то время, когда мы были подростками. Не поняли бы мы друг друга тогда. Только собственный опыт и время научило нас слушать и слышать. И все еще учит. Мы говорили о нас. Мы говорили о друзьях. — Кир? Да что уж там — он тот еще хмырь, думаешь я не знаю? Знаю, конечно. Но не портить же отношения на ровном месте. Незачем. Может я не очень мудр в житейских делах, но то, что худой мир лучше доброй войны усвоил. Просто учитываю это, имея с ним дело. Серега — другое дело. По нему, как по барометру можно оценивать собственные поступки. — Это так, конечно, но знаешь, у меня была бабушка. Она все мое глубокое детство, еще до школы, разговаривала со мной поговорками. Манера у нее такая была. И у меня они где-то в башке все засели и всплывают непроизвольно по мере необходимости. Жалко я не научился жить в соответствии с ними. Ну, не со всеми, по крайней мере. Да, так вот насчет Сереги, к нему очень подходит поговорка насчет благих намерений. Знаешь, наверное, …. Андрей покачал головой: — Может и так.

***

Самым трудным оказалось сделать первый шаг. Тот самый шаг, который отметил вступление моих правил в силу. Я вспомнил, как это проделал со мной Андрей два года назад — это было резко, грубо и без всякого на то моего согласия. Он просто выкинул меня в космос тогда и заставил дышать вакуумом. Сейчас все было по-другому — прервать эту болтовню, за которой скрывалась наша нервозность, уловить все оттенки его желаний, понять, почувствовать, пропустить через себя и…. Развалившись на стуле, закинув ногу на ногу, я дождался, пока он отложит вилку. Хотелось бы думать, что он не ожидает от меня подвоха… Чушь, я знал, что ждет, что хочет. И в какой-то момент, глядя в эти его невозможные, поблескивающие золотом глаза, я сказал: — Встань. И оглушающая тишина повисла в комнате. Я хотел бы, чтобы мое лицо ничего не выражало — невозможно. Наверняка на нем было написано все — и моя жажда видеть его перед собой, и моя неуверенность. Покалывало пальцы — что сделает, скажет ли что-нибудь, выполнит ли, если скажу? Андрей приподнял бровь, губы слегка искривились в издевательской усмешке и меня окатил страх — все не так, обманул, не собирался…. И обрушился с глухим рокотом — он встал, тихо отодвинув кресло. Тогда я, переведя дух тоже встал, обошел его со всех сторон. — Идем вниз, — постаравшись сохранить голос спокойным, приказал я и с удовлетворением отметил, что Хозяин, уже не раздумывая, выполняет. Внизу, в тренажерке, поставил Андрея перед зеркалом. — Ты рассказывал, что в Эмиратах тебя учили ублажать и служить. Полагаю, ты все это умеешь и теперь настало время продемонстрировать мне эти твои навыки и использовать их. Не зря же ты тогда мучился. Я, конечно, понимаю, что прошло много времени и ты основательно подзабыл, чему тебя там учили. Но теперь я хочу, чтобы ты все вспомнил и показал мне. Начнем с малого. Сейчас я хочу, чтобы ты разделся так, как тебя учили — красиво, эротично, возбуждающе. Я хочу посмотреть. Начинай. Я сел в кресло, устроился поудобнее и уставился на Андрея, прекрасно понимая, насколько ему неловко. Он переминался перед зеркалом, поглядывая на меня: — Хорошо не получится, Влад. Я… отвык, забыл…. — О! Я уверен, что это как с ездой на велосипеде — разучиться совсем нельзя. Ты постарайся, а я решу — хорошо или нет выходит. Если не очень — будешь тренироваться. Андрей прикусил губу, прикрыл глаза на минуту, а потом начал. Взмахнув руками, будто птица крыльями, балансируя на каждой ноге, скинул домашние туфли. Чуть подрагивающими пальцами медленно, будто стесняясь, поминутно оглядываясь начал расстегивать пуговицы мягкого пиджака. Стянув его до середины спины повел плечами и вдруг вернул пиджак на место, а руками взялся за резинку штанов. Потянул их вниз, наклоняясь и демонстрируя мне свою попку, обтянутую черными плавками. А я оценил его гибкость — наклон получился неторопливый и очень низкий, до самого пола. Руки свободно дотянулись до ступней и помогли освободить их от штанин. Резко разогнулся, оглянулся, будто испугался чего и положил обе руки себе на ягодицы, но как-то так хитро, что пиджак сполз с одного плеча и повис, а Андрей, держась за задницу, какими-то наигранно неловкими движениями пытался загнать его обратно. Потом, похоже отчаялся добиться в этом процессе успеха, опустил голову, поник весь, и пиджак окончательно сполз и со второго плеча, потом и вовсе упал с заведенных за спину рук. Осталась последняя деталь. Андрей секунду постоял, опустив голову, потом, зло сверкнув глазами, решившись, взялся за резинку плавок и резко дернул вниз. Очевидно — оголился зад, но плавки застряли, зацепившись за возбужденное естество и за растерянность и испуг, промелькнувший в глазах Андрея, можно было с уверенностью давать Оскара. У меня дыхание перехватило, как раз понял, что сидеть спокойно уже нет никакой возможности, яйца свело от возбуждения. Мой любимый парень вытворял такое… что у меня просто сносило крышу. Осторожно, закинув голову назад, прикусив губу, Андрей начал одной рукой освобождать свой пойманный тканью член, стоящий колом, как и у меня самого. Другую руку прижал к груди, сильно надавив на сосок и застонал, совершенно по шлюшачьи, от прикосновения к самому себе и мне показалось — еще немного, ущипни он себя и не выдержит, кончит прямо тут, передо мной, и я с ним — не удержусь. Плавки удивительным образом сползли вниз, а освободившуюся руку Андрей поднял вверх, и спрятал лицо, будто невыносимо стыдясь произошедшего, в согнутый локоть. И теперь стоял передо мной — обнаженный, запыхавшийся, возбужденный и такой прекрасный, что дух захватывало, давая и себе и мне время прийти в себя. Высший пилотаж! Через минуту, наверное, не раньше, Андрей опустил руки. Возбуждение не спало так быстро, конечно, но было уже под контролем. И у него, и у меня. Настолько под контролем, что почти спокойным и даже почти не охрипшим голосом я смог спросить: — Ну и как ты оцениваешь это свое выступление? — Учитывая длительный перерыв — вроде неплохо, — ответил Хозяин, еле заметно улыбаясь, — Тебя я завел, не так ли? Но… нет предела совершенству. Если бы было больше одежды, было бы интереснее. И можно придумать разные сюжеты…. Я согласно кивнул. — Да. Мне понравилось. Наверное, это станет одним из моих любимых развлечений. В моем представлении, не хватает плавности движений, бедра совсем не двигаются, но это если честно, почти придирки. Тем не менее — сейчас я оставлю тебя здесь на ночь. Тренируйся, придумывай, можешь взять еще какие-нибудь тряпки. Я хочу, чтобы у тебя было не меньше семи номеров. Учти, что тебе, возможно, придется показывать их не только мне. Думаю, нужно еще будет подобрать музыку. Андрей покраснел, впервые, кажется, на моей памяти и опустил голову, а я всем своим нутром ловил удивительную смесь его настроений — искрометной радости, что смог мне угодить и предвкушения.