Жить для... (Часть 3)

Просмотреть фотографии я решил, не откладывая в долгий ящик, вечером на следующий же день. Нет, я совершенно не приходил в восторг от перспективы и не радовался предстоящему унижению Андрея, но я знал — своим отказом я его обижу. Однако, мой план начал сбоить почти сразу. Я завалился спать в Андреевой спальне, с каким-то злым удовлетворением думая, что вот мне хорошо и удобно, а он даже близко не смеет подойти к собственной кровати, пока не выполнит мое задание. И что в результате? Всю ночь я проворочался как уж на сковородке. То я жалел, что оставил его одного в тренажерке. Мне стало вдруг казаться это каким-то безответственным. То злился, что не получил разрядку хотя, вообще-то, имел полное на нее право. Он больше не мог мне указывать, кончать или не кончать, трахать его или нет. Я вполне мог воспользоваться им, а ему еще и в кайф было бы. Мне думалось, что я вполне мог оттрахать его после такого подлого танца, выбившего из меня весь мой ровный настрой и заставившего меня дрожать в ванной от накатывающих приступов оргазма… И блин! Я не мог кончить без него, не мог, не получалось, и я скулил, загоняя себя в рамки как тогда, когда он сам меня обламывал. То я вдруг начинал думать, что все сделал правильно и чем быстрее мы сорвем с него маску излишней самоуверенности, тем лучше. А потом опять думал, что он еще недостаточно восстановился после голодовки и всех остальных напастей, и как бы он себя не загнал. Переживал за него страшно, думал о его здоровье и опять скулил, представляя себе, как он там. В общем, к утру я был вымотанный, совершенно не выспавшийся и злой и в таком вот настроении отправился в тренажерку. Честно говоря, я успокаивал себя и был почти уверен, что Андрей не выдержит. Ну не мог же он всю ночь отрабатывать танцы для стриптиза! У него и сил-то на такое не было. Я надеялся, что он уснул там, где-нибудь и это будет хорошим поводом для не очень серьезного наказания. Я думал, что, если он поспал, я отведу его позавтракать, а потом мне хотелось пойти на улицу. Но вышло все совсем по-другому. Я недооценил его упорство. Как-то не учел, что Андрей, если уж за что-то берется, то делает это основательно. И успеха в карьере он добился именно благодаря этому своему качеству. И вообще он всегда добивается своего, какую бы цель не поставил. Когда я вошел в тренажерку, он не спал, сидел на коленях перед зеркалом, обнаженный, измотанный и… заторможенный. Мне захотелось подбежать к нему, обнять, даже может взять на руки и оттащить в ванную. Да-да, я вполне мог это сделать, так он похудел в последнее время. А потом в спальне, может, я взял бы его нежно, потому что более возбуждающего зрелища, чем мой Андрей — такой утомленный и дрожащий, — представить себе было невозможно. И меня, наверное, скрутил бы приступ раскаяния, если бы, увидев меня он не глянул на меня с вызовом и не уничтожил бы этот приступ в зародыше. Я со всей отчетливостью понял — не этого он от меня ждет. И пришлось срочно перестраиваться. — Выполнил мое задание? — Да, Влад. Придумал. — Вставай и показывай, — жестко приказал я, точно зная, что это выше его сил, вымотался. — Влад, я прошу, дай передохнуть. Я покажу… попозже. Я клянусь, я старался, я все сделал, только, у меня ни ноги, ни руки уже не шевелятся. Прости…. Смотрит — а взгляд, как у кота из Шрека. Но, чего-чего, а вот то, что ему нафиг не сдалась моя жалость, я вполне успел осознать. Оставалось надеяться, что моя усмешка была достаточно жестокой…. Для него. — Думаешь, я поведусь на этот твой щенячий взгляд? Да ладно! Не для того я заставлял тебя здесь париться всю ночь, чтобы теперь распускать нюни. Поднимайся и демонстрируй все по очереди, чего там напридумывал. Единственное, в чем я дал ему поблажку — разрешил не повторять вчерашний номер. На ногах он правда еле стоял, и сегодня я с полным основанием мог говорить ему, что выполнено им все отвратительно и смотреть на него противно и что спина у него кривая и пузо выставил, как беременный и что его движения напоминают движения курицы, пытающейся снести яйцо. И я говорил это, с удовольствием, после каждого номера добавляя красочных эпитетов в описание его неуклюжести. А он стоял и молча все выслушивал, опустив голову. Мне только и оставалось — ловить его реальные эмоции — возбуждение и подавленное бешенство. И под конец я решил ткнуть его носом и в это: — Вот еще раз такой взгляд кинешь и пойдешь раздеваться по третьему кругу, исправляя все свои оплошности, и по четвертому, если мне не понравится. И тут его, кажется, проняло. Понимая, что столько он не выдержит, просто рухнет от переутомления, он загнал весь свой гонор и браваду куда-то совсем вглубь, так, что я перестал их видеть. Стараться начал так, будто раздевается передо мной в последний раз. И разделся еще шесть раз, продемонстрировав себя по-разному, выложился полностью, без всякого изящества, хотя идеи каждого такого раздевания вполне просматривались. В результате его ощутимо покачивало, но он даже не пробовал как-то повлиять на мое решение. И я не стал его больше мучить, убедившись в его тихом смирении и готовности выполнять мои распоряжения. И вместе с накатившим на меня удовлетворением, я почувствовал, что и ему полегчало. Надо сказать, завел он меня неимоверно своими выкрутасами, и я не счел нужным сдерживаться, потащил его в ванную в своей старой комнате. Тем более что и он был возбужден, несмотря на всю свою усталость. Я сунул его под душ, быстро промыл ему внутренности с каким-то немым восхищением чувствуя, насколько он податливо, практически безвольно поддается каждому моему движению, радостно и спокойно слушается, доверчиво прижимается к моим рукам, расслабленно тычется взъерошенной головой мне в грудь, дышит и вздыхает, и не боится совсем моей грубости, готовый принять ее, если мне будет угодно ее проявить. Я дотянул его до своего же одеяла в комнате, которое так и осталось на том самом месте, где я его оставил полгода назад и там, на этом одеяле я взял его мощно, нетерпеливо, почти без подготовки, только чтобы не причинить боль самому себе. Я развел его ноги в стороны, держа за лодыжки, и трахал медленно и глубоко, наблюдая как выгибается его тело и дрожит, и мечется и пальцы скребут пол, и слеза стекает по щеке. Я не услышал от него ни единого звука протеста — только тяжелое дыхание. И я целовал его, слизывая слезы и мягко перекрывая ему кислород своим ртом, прижимая руку к его горлу, ощущая судорожные движения кадыка. Это было то, что ему нужно. И я думал, что никогда не видел зрелища прекрасней, чем его клубящиеся чернотой глаза. А потом он, конечно, спал, а я как верный пес охранял его сон, сидя рядом, на полу. Он спал. И поэтому я мог позволить себе быть там, где мне по нраву — у его ног. Привыкну ли я когда-нибудь? Справлюсь ли? Я должен, ради него. Нет, я не хотел под плеть, я не хотел вернуться назад в адские муки, но стоять перед ним на коленях…. Может быть иногда я смогу себе это позволить? Я все еще не до конца уложил в своей голове, что теперь это его право — падать ниц передо мной. Мне все еще хотелось целовать его ноги. Он проснулся к вечеру. Надо было видеть, как он вставал — его мышцы болели нещадно, он не мог полноценно разогнуться, первые шаги дались ему со стоном. А еще он готов был проглотить быка, до того проголодался. Маринка счастливая бегала и в какой-то момент, поймав меня в коридоре прошептала: — Я буду за тебя молиться, Влад…. С чего бы это? Я решил загнать свои планы в рамки и за ужином сообщил Андрею, что собираюсь смотреть фотографии. Я ожидал чего угодно — от подавленного настроения, до категорического отказа. Я не ожидал полной готовности. — Хорошо. После ужина. Встал, прихрамывая направился к буфету и несколько неожиданно для меня достал бутылку коньяка. А заметив мой ошарашенный взгляд как-то неуверенно поставил ее на стол и спросил: — Можно? Мне… немного нужно. Просто…. — Можно. На два пальца. И мне налей. Но не больше. Мне самому не пришло в голову, но, пожалуй, он был прав. Немного выпить было жизненно необходимо для храбрости или просто для спасения собственных нервных клеток. Андрей направился к лестнице на второй этаж, и я последовал за ним, прихватив бутылку. Я давно не пил, но сейчас некому меня было остановить. Я, правда, попробовал с собой договориться, убедить себя, что этот коньяк — это моя собственная проверка на умение контролировать себя самого. Ведь если сорвусь, не сумею себя остановить, то какой я к черту Доминант. С собой управиться не могу. Поэтому решил — сам пить буду по минимуму. Мы отправились до конца коридора, потом дальше, налево. Андрей открыл дверь ключом, который совершенно спокойно вытащил из кармана и оставалось гадать — это все ключи в доме одинаковые, или он подготовился, зная, что я потребую. Не таскает же он его просто так с собой все время. За этой дверью я никогда не был, а оказалась там еще одна лестница наверх. Ну, я мог бы догадаться, что где-то она должна быть — с улицы была хорошо видна мансарда. И действительно, по этой лестнице, деревянной, немного скрипучей, мы поднялись на мансардный этаж. И у меня впервые возник вопрос — а как давно, вообще, этот дом построен? Удивительно, но я не мог оценить. Внешне он выглядел вполне современно, как дорогой элитный коттедж в классическом стиле, но вот эта скрипучая лестница сбила меня с толку. Андрей купил Усадьбу не так давно и вряд ли знает историю дома. Ремонт сделан очень качественный. — Ты здесь ремонт сам делал, когда купил? Или еще прежние владельцы. Андрей помолчал минуту и ответил: — Частично сам. Но в основном все было сделано до меня и неплохо на самом деле. Так что я решил ничего не менять. Что-то было в его голосе такое… я не смог уловить, не понял, неуверенность что ли или напряжение, или… страх? «Нет», — подумал я. — «Показалось». Мансарда была небольшая. Тут стояли книжный шкаф, два плетеных кресла-качалки, торшер и маленький журнальный столик. Обстановка более чем простая. На одном из кресел валялся клетчатый плед, будто Хозяин, вот только что здесь сидел и вышел на минутку. — Ты часто сюда заходишь? — ляпнул я, практически тут же поняв, что сморозил чушь. Мы же с ним оба здесь не были почти полгода. Тем не менее, комната была обжитая, будто все это время терпеливо ждала Хозяина. Андрей подошел к шкафу, открыл дверцу, покопался там и вытащил с полки ключ и вставил его в другую дверцу этого же шкафа. И только после этого я понял, что эта дверь шкафа — она вовсе не в шкаф, а выход в крыло. Хитро придумано. И не заметить, если не обратить внимание специально. — Подожди здесь, — коротко бросил Андрей и нырнул в открывшийся прогал. Через пару минут он вернулся, держа в руках деревянную шкатулку весьма внушительных размеров. — Это то, что я думаю? — А что ты думаешь? — Я думаю, это фотографии, твои и, может быть, мои. И я думаю, что просмотр этих фотографий — не самое приятное развлечение. Андрей криво усмехнулся: — Не разочаровывай меня. Я тут понимаешь, решил тебе свою коллекцию показать, а тебе противно. Я мысленно выругал себя — идиот, кто ж меня за язык тянет? Сам же хотел, почти настаивал, считал необходимым. — Прости, Андрей. Не противно. Страшно. Я пододвинул кресло к торшеру, потом второе. Подтянул поближе стол, на который Андрей водрузил свое сокровище. — Ты небось думаешь, что я не пьян совсем, — устало выдавил из себя Андрей, — но на самом деле, мне много не надо, непривыкший я, развозит моментально. И, наверное, я еще Бог знает сколько времени не решился бы тебе это показать, если б не выпил. Просто я вдруг понял, что позже, может и не решусь. Это больно. Короче, если не сейчас, то потом могу вообще не собраться. Он нежно поглаживал шкатулку, будто там находились настоящие сокровища и все не решался ее открыть. Потом нажал на какие-то выступы и шкатулка открылась. Интересная вещица, сама по себе. Его рука заметно дрожала, когда он вынимал фотографии, и мне казалось, что от собственного ужаса он даже почти протрезвел, если считать, что до этого он был пьян. Он достал из шкатулки две пачки. Одна — очень объемистая, лежала на дне. Вторая — тонкая, поверх нее. У верхней сквозь целлофан файлика я разглядел знакомую морду пса. Моя. Те самые фотографии, что делали охранники у Валеры на псарне. Я помнил об их существовании, знал, что их немного. Я тогда заболел на второй день мучений. Значит та, толстая — его. Я вздохнул поглубже, постарался взять себя в руки. Я должен это увидеть. И мои истерики здесь не к месту. Не думаю, что скоро забуду ту ночь. Да-да, именно ночь, потому что просмотр всех фотографий из шкатулки занял все время до самого утра. И бутылка коньяка, к которой мы прикладывались, когда нам просто жизненно необходим был перерыв, оказалась совсем не лишней.