Часть 8
28 февраля 2018 г., 01:16
Примечания:
глава изменена и объединена с одиннадцатой
Хосок чувствовал себя, словно в любовном треугольнике второсортной типичной дорамы, со всех щелей которой так и валилась драма и интрига — с кем же останется главная героиня, продолжающаяся, как это бывает обычно, вплоть до последней серии. Это бесило парня.
С одной стороны Юнги, изо всех сил пытающийся влюбить в себя младшего — дотошный, но в то же время до одури милый и заботливый. А Хосок не мог отказать ему, послать куда подальше, ведь боялся обидеть, боялся ранить чувства Юнги и разбить ему сердце, потому что тогда ему вдвойне будет больно — совесть, эта приторная доброта к чужим людям и жалость сожрут его с головой. Поэтому каждый раз, когда Юнги говорит ему какие-нибудь смущающие вещи, хоть и думает Хосок про себя «Оставь меня в покое, хен, ради Бога!», но продолжает как ни в чем не бывало улыбаться своей скромной улыбкой, заливаться пунцом и просто молчать, больно прикусывая внутреннюю сторону щеки.
С другой стороны — Намджун. Тоже до невозможности милый, заботливый, красивый, справедливый, умный... Хосок каждый раз остановиться не может, перечисляя в голове все достоинства своего хена, у которого, казалось, недостатков не было вовсе. Но Хосок не знал, что Намджун чувствует к нему.
Сам он уже почти смирился со своими чувствами к хену, хотя и продолжал отнекиваться, отрицать и убеждать себя в том, что все это — лишь игра подростковых гормонов, ведь это в корне неправильно, странно и совсем ненормально — испытывать совсем не дружеские чувства к своему лучшему другу, а тем более к парню.
Хосок находился между двух огней, одному из которых он нравился, а другому — нет, и забавная ситуация получалась, ведь он питал чувства к последнему. Хосок встал перед тупиком, так и не начав толком двигаться по длинному и запутанному лабиринту — он не знал что делать и как поступить в этой идиотской ситуации. И понятия не имел, у кого просить совета, ведь единственным человеком, которому он доверял, был тот, к кому его сердце было неравнодушно.
Молчать и делать вид, будто ничего и не было? Перестать терзать себя и признаться хену, надеясь на лучший исход? Хосок боялся разрушить их дружбу, боялся порицания со стороны своего лучшего друга, хотя и перспектива страдать от мучительно переполняющих его чувств не радовала отнюдь. Что если это взаимно? Будет ли большой ошибкой в этом случае просто молчать? В то же время своим глупым признанием он мог все испортить и вернуться к тому началу, где он был в абсолютном одиночестве с самооценкой ниже плинтуса. С некоторым сомнением Хосок решил, что в этой ситуации молчание — лучший выход, хотя подсознательно был уверен в том, что к этому вопросу он вернется непременно вновь.
Яркие лучи полуденного солнца, сокрытого белоснежными пуховыми облаками, мягким светом касались прикрытых век полусонного брюнета. Он не сразу заметил, пребывая далеко в астрале, чужую ладонь на своем плече, владелец которой через мгновение предстал перед быстро распахнутыми глазами Хосока. Лишь на секунду в голове всплыла мысль «Намджун» и мгновенно испарилась, стоило лицу Юнги озариться нежной улыбкой.
— Что ты здесь делаешь? — сонно спросил Хосок, глазами следя за старшим, что в этот момент сел на стул рядом и положил перед другом желтую пластиковую коробку.
— Хочу пообедать с тобой. Можно?
— Извини, я обычно обедаю с Намджуном. Сегодня он опаздывает, видимо. — Хосок стал озираться по сторонам, будто пытаясь среди лиц одноклассников отыскать лицо своего хена. — Будет очень плохо, если он увидит тебя со мной.
— Расслабься, сегодня он не придет. Осталось меньше месяца до итоговых экзаменов, каждую свободную секунду президент теперь посвящает зубрежке.
Конечно, Хосок знал, ведь Намджун рассказывает ему все до последней мелочи: каждый секрет, каждую мысль. Хотел бы и младший вот так запросто доверить свой самый страшный секрет другу, но не мог. Не хватало смелости и уверенности в том, что он поступает правильным образом и в том, что хен не начнет после этого видеть в нем врага народа.
— Хочу, чтобы ты пообедал сегодня из этой коробки, она для тебя. — Юнги придвинул желтую пластмассовую коробку ближе к донсену. — Открой ее. — И Хосок, кинув подозрительный взгляд на хена, все же открыл крышку и удивленно спросил:
— Сырно-рисовые пирожки? Сам делал?
— Ага. — Юнги махнул рукой, утаивая в уголках губ едва заметную улыбку, и самодовольно произнес: — Раньше я никогда не готовил, а тут вдруг захотелось. Замучил маму расспросами, выцыганил наконец рецепт и попробовал сделать сегодня утром. По-моему, вышло неплохо, по крайней мере, я не отравился. Рискнешь попробовать?
Хосок палочками опасливо взял один небольшой довольно аппетитный пирожок и надкусил: во рту разлился насыщенный сырный, но в то же время нежный вкус, и ему вдруг показалось, что ничего вкуснее он в жизни не пробовал.
Младший восхищенно поднял большой палец вверх, уже за обе щеки уплетая оставшийся пирожок, в знак одобрения. Он не ожидал, что такой лентяй и «плохой парень», — так описывал его Намджун, — как Юнги, способен приготовить столь вкусную еду, а тем более для другого человека.
В горле вдруг ком встал: Хосок не мог проглотить последний кусок от той мысли, что, вероятно, чувства Юнги к нему довольно сильны, раз тот решился первый раз в жизни приготовить обед, и не для себя, а именно для своего донсена. Отчего-то Хосоку стало стыдно за все те плохие мысли о хене, и он стал искренне жалеть о том, что его сердце выбрало Намджуна, а не Юнги, который точно любви заслужил. Но так дальше продолжаться не могло, и парень это понимал. В конце концов придется решиться и дать Юнги четкий ответ, потому что Хосок не тот, кто стал бы вот так пользоваться чужой добротой и заботой.
Отложив палочки в сторону, Хосок осторожно спросил, боясь прозвучать осуждающе и грубо:
— Хен, зачем все это? Эти лекарства, эта постоянная забота обо мне, а теперь и обед — тебе это не надоедает? Я ведь уже говорил, что мне не нравятся парни. Совсем, — и мысленно добавил: «За исключением одного».
— Я уже говорил, что сделаю все, чтобы ты перестал смотреть на меня как на друга. Я настроен серьезно и не собираюсь сдаваться на половине пути, — ответил Юнги, со слабой улыбкой смотря младшему в глаза. — Но если же мои труды не дадут плодов, то так уж и быть, ничего не поделать, верно?
«А они дали, еще какие плоды они дали, — саркастично цедил Хосок в мыслях, — только с червячком внутри».
— На самом деле, мне уже нравится кое-кто, — робко сказал младший, надеясь на то, что хен сразу после этих слов передумает.
— Вот как...
В эту секунду можно было наблюдать за тем, как играющая на лице друга улыбка погасла, словно лампочка — мгновенно, сменяясь нескрываемым расстройством, а озорные огоньки в глазах потухли, точно маленькие костры, облитые холодной водой. Хосок вместе с хеном чувствовал вдруг накрывшие с головой грусть и стыд. Он говорил правду, но ни в коем случае не хотел огорчать своего хена, просто иного выхода Хосок не видел. Нужно было покончить с этим, пока не стало слишком поздно.
— Чувства порой бывают изменчивы. Я буду надеяться на то, что и твои вскоре поменяются.
Хоть в глазах Юнги и отражалось разочарование, он попытался слегка улыбнуться, а Хосок же в свою очередь мысленно дивился: откуда в этом парне столько самоуверенности и наглости? Он вообще умеет нажимать на педаль тормоза хоть иногда?
Все оставшееся время парни не проронили ни слова, каждый пребывая в своих мыслях. Хосок, доедая последний пирожок, судорожно разрабатывал план того, как заставить Юнги отвалить от него. Послать к черту — вариант, но слишком жестокий, поэтому парень сразу же его отмел. Попросить Намджуна разобраться с ним — тоже, но тогда он только укрепит тем самым свой статус наглого попрошайки. Сделать какие-нибудь гадкие вещи перед глазами Юнги? Но какие? Да что вообще способно заставить этого парня в корне изменить свое мнение о Хосоке и забыть о симпатии, если уж его страшное лицо и странное поведение ни на йоту не отталкивали, а наоборот — вызывали теплые чувства?
Вскоре по всей школе раздался звонок, оповещающий о начале урока. Хосок, прощаясь с хеном, хотел было уже выдохнуть, как вдруг Юнги быстрым движением наклонился к нему и оставил незримый легкий поцелуй на вмиг заалевшей от стыда щеке, затем с довольной улыбкой скрылся за дверью.
— В прошлой жизни я, должно быть, родину предал, — горько усмехнулся Хосок, скрывая горящее лицо в ладонях.
Сейчас, как бы глупо это ни звучало, он был готов отдать все ради того, чтобы повернуть время вспять и не допустить всей этой чертовщины, происходившей с ним.
***
Шли дни, плавно перетекающие в недели, что неумолимо приближали конец только-только начавшегося семестра. Хосок все это время каждую минуту терзался сомнениями и недоверием к самому себе. Он отчаянно надеялся на то, что все эти неправильные чувства пройдут: сердце перестанет отбивать сумасшедший ритм при виде Намджуна, коленки прекратят дрожать, а бабочки в животе больше не будут вспархивать, разлетаясь теплом по всему телу, стоит двум взглядам даже на короткий миг встретиться друг с другом. Но как бы отчаянно ни пытался парень поверить в то, что вскоре все развеется, будто ничего и не было, чувства возрастали лишь больше и быстрее, точно геометрическая прогрессия. И теперь каждодневное самобичивание превратилось в панику — Хосок уже не мог контролировать себя: то на секунду потеряв контроль он мог положить голову на плечо рядом сидящего хена, мог будто случайно коснуться его руки, гуляя бок о бок, и лишь чудом сохранившееся самообладание подавляло в нем постоянное желание стиснуть Намджуна в объятиях или встать на носочки и прикоснуться к его сухим полным губам своими... А хен ничего не замечал. Или просто делал вид, что ему все равно, уткнувшись сосредоточенным взглядом в свои лекции. Хосок не знал, хорошо это или плохо, ведь прежде внимательный к каждой мелочи хен давно бы заметил странное поведение своего друга, а сейчас ему... плевать? Возможно. Но был рад этому, ведь тогда бы пришлось оправдываться перед президентом за свое странное и совсем необъяснимое поведение. Но мог ли Намджун чувствовать то же, что и Хосок? Он постоянно так заботится о нем, волнуется, совсем не ругается, когда младший косячит, и это сбивало с толку, хотя Хосок и не знал, все ли друзья относятся так друг к другу, поэтому колебался делать какие-либо выводы. Он смотрел внимательно и пристально на хена, будто бы пытаясь понять его чувства по лицу кирпичом, не выражающего абсолютно ничего. И Намджуна это уже начало напрягать, хотя поначалу он пытался полностью погрузиться в зубрежку, не обращая никакого внимания на прожигающий в нем дыру взгляд. — Что-то не так? — Президент, оторвавшись наконец от тетради, нервно взглянул на неподвижного друга, который тут же встрепенулся и метнул взгляд в окно. — Если хочешь домой — пожалуйста, ты сам захотел остаться после уроков со мной, я не держу тебя. — Хен, как ты думаешь, — задумчиво протянул младший, глазами провожая вдаль пролетевшую мимо окна птицу, — глупо ли будет признаться в своих чувствах другому человеку, зная, что тем самым можно разрушить отношения? — Ты влюбился в кого-то? — Нет, конечно нет! — Хосок в мгновение залился краской и выдал типичное оправдание своему вопросу: — У меня есть интернет-друг. Он влюбился в одну девчонку, с которой дружит, и хочет признаться ей, но сомневается, потому что в худшем случае может потерять ее. — М-да. — Намджун тяжело вздохнул, потерев переносицу. — Я знаю много случаев, когда влюбленные не решались признаться друг другу в чувствах, боясь быть отвергнутыми. Чаще всего они заканчивались счастливо, но ради этого счастья требовалось немало лет. Я думаю, что твоему другу все же стоит признаться — вдруг девушка чувствует к нему то же, что и он к ней. Однако, если же все обернется не так радушно, то можно остаться просто друзьями... — Но это сложно, — возразил Хосок, — девушка будет знать о его чувствах и уже не будет относиться к нему как прежде. Их дружба станет напряженной и в конце концов исчерпает себя. Тогда может стоит держать рот на замке, чтобы избежать такого исхода? — Или она может взглянуть на него под другим углом. Тогда есть шанс, что все выйдет иначе. Хосок задумчиво закусил губу. Если бы все было так просто... Ведь Намджун — не девушка, он парень, который вряд ли в мгновение ока станет геем и влюбится в своего непутевого друга. Но даже он считает, что лучше не скрывать свои чувства, а выложить все как есть, ведь, в конце концов, они пообещали друг другу — никаких секретов, никаких тайн и обмана. — Все-таки, любовь сложная штука, — пробормотал брюнет скорее себе, чем хену. — Ты прав. Намджун посмотрел на него как-то сочувственно, с жалостью, будто жалея не того несуществующего парня, а Хосока, что выглядел в этот момент темнее любой тучи и грустнее рыдающих над той конкурсной пьесой «Ромэо и Джульетта» девчонок-первогодок. Хен хоть и выглядел в последнее время весьма равнодушно, в этот момент мог почувствовать горький аромат обмана, витающий в кабинете комитета. Он понял, что Хосок говорил про себя, ведь этот парень не умел скрывать эмоций и читался, как открытая книга. — Надеюсь, твоему другу повезет, — последнее, что сказал Намджун, прежде чем снова углубиться в зубрежку. Оставалось последнее и решающее, что могло в корне повлиять на окончательный выбор Хосока — гугл. В любой непонятной ситуации он всегда лез в интернет. Иногда он ему помогал, а иногда, когда он хотел узнать причины боли, к примеру, в животе, парень нервно закрывал вкладки, при этом под нос бормоча что-то похожее на «Как странно, что я до сих пор жив», но продолжал и дальше искать ответы на свои вопросы в сети. Часы показывали 01:03, а ночная тьма покрывала город, когда комната семнадцатилетнего подростка слабо освещалась тусклым светом, исходящим из монитора компьютера, а полную тишину время от времени прерывали щелчки мышью и стук клавиш. Хосок сонным взглядом, согнувшись на стуле, вчитывался в комментарии на форумах: springSong: Мы дружили с начальной школы и проводили вместе много времени, пока я не осознала, что он нравится мне. Я долго колебалась и сомневалась — признаться ему или нет, пока окончательное решение не пришло ко мне. Когда я призналась в своих чувствах, он сказал, что относится ко мне только как к сестре, а через некоторое время мы перестали общаться вовсе ㅠㅠ Не делайте этого, серьезно. Никогда не говорите о своих чувствах другу you_bullsh*t: ㅋㅋㅋ лол, это еще ничего. Мой друг сказал, что ему нравится моя лучшая подруга, и он дружил со мной только ради того, чтобы проводить больше времени с ней, и это был п#@%ц ㅋㅋㅋ Короче, я тоже против... Batman001: ребята, отрицательный результат — тоже результат, промолчав, вы лишите себя шанса на взаимность. кому-то везет больше, а кому-то меньше, как тем неудачницам выше. не бойтесь сделать первый шаг Хосок был в смятении, потому что не знал к кому прислушаться, а чей комментарий забыть, как страшный сон. В поиске ответов на новые вопросы он решил прочесть маленькую статью, надеясь на то, что хотя бы это поможет ему прийти к окончательному решению, но явно ошибался. Под конец чтения вопросов стало еще больше, а мысли запутались в один огромный клубок, который Хосок уже не в силах был распутать. Оставалось лишь думать своей головой. На самом деле, он уже склонялся к варианту признания, потому что считал, что лучше сказать все как есть, чем скрывать и мучиться от вечных недосказанностей, от пожирающих неразделенных чувств, которые не давали покоя. Парень просто хотел убедиться в том, что он выбрал правильный путь, и несмотря на комментарии некоторых несчастных, убеждающих в том, что признаваться все-таки не следует — себе дороже будет, — честность таки перевесила всякие сомнения. Хосок, тяжело вздохнув, выключил компьютер и лег в холодную постель, уже в предвкушении еще одной бессонной ночи, ведь оставалось единственное и самое главное: как набраться смелости и признаться хену в своих чувствах? Не успел дедушка Морфей забрать к себе Хосока, как над ухом недовольного парня раздался сигнал будильника, и в его голове роем ос вновь забушевали мысли и сомнения: «А может быть, не стоит? Еще не поздно передумать», «Сделать это сегодня или отложить на потом?», «Что если хен откажет мне? Все? Дружбе конец, да?» Ведь на самом деле сказать намного проще, чем сделать. И стоило Хосоку представить, как он будет признаваться Намджуну в любви, его охватывала паника. Это просто невозможно! Хосок никогда не решится взять себя в руки, набраться уверенности, чтобы не оставалось ни капли сомнения, и вот так просто произнести эти три слова. Парень собирался в школу с трепетным волнением, обдумывая каждый свой шаг, которые ему предстояло сделать сегодня. Он не хотел откладывать это на другой раз, якобы надеясь на то, что тогда он будет чувствовать себя увереннее, нежели сейчас, потому что знал — не изменится ничего, а страх и неуверенность лишь усилятся. Нужно лишь привести Намджуна в укромное место, где никто им не помешает, и... Нет, слишком трудно. Такому человеку, как Хосок, это точно не по силам. Все семь уроков прошли в глубоких раздумьях, на каждом из которых Хосок давал себе обещание подойти к Намджуну на следующей перемене, и такими темпами занятия закончились, а парень так и не решился воплотить задуманное. Если он собирался признаться сегодня, то стоило сделать это как можно быстрее, ведь президент хоть и оставался после уроков на некоторое время, долго не задерживался. Хосоку нужно было взять волю в руки и сделать первый шаг, а потом лишь плыть по течению, стараясь не накосячить, ведь главное — просто начать. С огромным трудом переосилив страх, парень на ватных ногах спустился на первый этаж и вошел в кабинет комитета, в котором, как и ожидалось, на президентском стуле восседал заваленный учебниками и тетрадями Намджун. Хосок знал, что хену сейчас нелегко, поэтому боялся нагружать его своими глупыми признаниями, из которых могло вытечь еще больше проблем, но в то же время осознавал, что и дальше держать в себе чувства он не сможет — иссякнут силы, а потом будет в сто раз хуже. — Хен, — осторожно позвал Хосок с порога, теребя в руках край зимней куртки, — я хочу сказать тебе кое-что. — Я слушаю, — ответил Намджун, не поднимая головы. — Мы можем подняться на крышу? Не хочу, чтобы нас случайно кто-то услышал. Старший хоть и нахмурился, но без лишних разговоров поднялся со стула и вместе с Хосоком вышел из кабинета, следуя за ним к лестнице. — Что же такого секретного ты мне хочешь рассказать, Хосок, раз ведешь на крышу? — Скоро узнаешь. Голос предательски дрожал и так и норовил оборваться от напряжения и волнения, которые Хосок еще никогда не испытывал в таких габаритах. Он никогда бы не подумал, что признание в симпатии требует столь большой уверенности в себе, сил и резиновых нервов. И сейчас парень предпочел бы стать бесчувственной и безжизненной куклой, чем мучиться от всего этого. Хосок уже давненько не поднимался на крышу, потому и забыл, как здесь ему было хорошо когда-то. Ведь именно на этом самом месте он обрел самого лучшего в мире друга, а теперь и возлюбленного, которого, возможно, на этом же месте и потеряет... Сейчас на крыше было довольно холодно, ведь зима как-никак, но и вид отсюда значительно изменился: последний раз, когда Хосок был здесь, деревья только-только избавлялись от золотых листьев, сейчас же их голые ветви были покрыты инеем, а зеленая трава скрывалась под тонким слоем снега, который в скором времени растает вновь. Хосок вдруг почувствовал на душе некое спокойствие; знакомая и успокаивающая атмосфера подавляла его страх, вселяя немного уверенности. «И правда, зачем же так бояться, ведь это Намджун. Мой Намджун, который ни за что не обидит меня и примет с любыми тараканами в голове». И хотя бешеное биение сердца гулкими стуками отдавалось в ушах, разгоняя по жилам горячую кровь, а в голове творилось невесть что, Хосок взволнованно обернулся к хену, чтобы затем, набравшись смелости и не дав себе усомниться ни на секунду более, дрожащим голосом произнести: — Ты мне нравишься. Намджун вопрошающе поднял брови и затем улыбнулся. Он неловко почесал затылок, раздумывая, видимо, над ответом, и уверенно сказал: — Ты мне тоже нравишься. — Правда? — Хосок едва не выкрикнул вопрос; в животе и сердце будто кто-то резко запустил сотню фейерверков одновременно. Это не сон? Его чувства взаимны?! — Конечно. Я бы не стал дружить с тобой, если бы ты не нравился мне. — Намджун продолжал глупо улыбаться, а все фейерверки и ликование Хосока мигом улетучились, будто их и в помине не было, возвращая обратно волнами накатывающий страх. — Н-нет, я не об этом... Ты нравишься мне как парень, хен, очень сильно... Хосок готов был разрыдаться от того, как медленно опускались уголки губ хена, а лицо из веселого превращалось в застывшую ничего не выражающую маску. И тогда в голове младшего что-то щелкнуло. Он совершил самую страшную ошибку в своей жизни. Ему не стоило признаваться, надо было молчать. Как бы тяжело ни было, он должен был. — Надеюсь, ты триста раз подумал, прежде чем бросаться такими громкими словами, — произнес Намджун, от чьего строгого голоса по позвоночнику Хосока холодок пробежал. — Хосок, я думаю, ты ошибочно принял благодарность и теплые дружеские чувства за симпатию, ведь прежде, как ты говорил мне, еще никто не относился к тебе так, как я. Не знаю, возможно, ты посчитал, что моя забота о тебе — проявление какой-то любви, но ты должен понять, что это не так... Черт, прости, я не хочу расстраивать тебя или обижать. Но ты ведь сам утверждал, что тебе не нравятся парни, помнишь? Ты говорил, что хочешь найти себе девушку и жить с ней счастливо. Так почему же... — Я не знаю, почему, — оборвал его Хосок, чувствуя, как внутри понемногу обрываются тоненькие ниточки надежды. — Я до сих пор не могу полностью поверить в то, что ты понравился мне, ведь я был полностью уверен в своей ориентации. И я не надеюсь на взаимность, хен, просто не могу больше держать все в себе, меня переполняют чувства, которые пугают даже меня самого. Я знаю, что это неправильно, глупо и безрассудно, но ничего не могу поделать с этим. — Младший поднял на хена покрасневшие глаза, что далось ему с огромным трудом. — Прошу тебя, не ненавидь меня теперь за это, я просто хочу быть честным с тобой, не хочу таить от тебя секретов, ведь мы дали друг другу обещание. Намджун мягко положил на плечо младшего ладонь и осторожно сказал, вглядываясь в чужие глаза, понемногу наполняющиеся прозрачными слезами: — Хосок, пожалуйста, не плачь. Я не хочу, чтобы ты проливал слезы из-за меня. Просто ты должен понять, что если бы я и ответил тебе взаимностью, у нас бы с тобой не было будущего. Однополые отношения с самого их появления в корне неправильные и обреченные на неизбежную боль и страдания. Нельзя жить сегодняшним днем и думать лишь о том, что происходит сейчас. Нужно думать о будущем. Эти чувства рано или поздно пройдут, Хосок. Прости меня. Младший в этот момент чувствовал отвращение к самому себе. Теперь он казался себе еще более неправильным, бракованным; он был отклонением от нормы, которое так ненавидела добрая половина всего человечества, приравнивая к мусору на свалке. Ему было стыдно за эти чувства, которые поневоле испытывал, за все те слова, что произнес он мгновениями назад, и больше всего ему было стыдно именно перед Намджуном — перед тем, кого он разочаровал. — Пройдут. Ты прав, — грустно усмехнулся Хосок, хотя нутро так и кричало: «Ничего не пройдет, черт возьми!» — Прости меня, я, должно быть, ошибся. Но можешь ли ты позволить мне остаться твоим другом? Пожалуйста. Я постараюсь подавить в себе эти чувства, клянусь. Хотя сердце и обливалось кровью, тупой болью разрываясь на мелкие кусочки, голос Хосока прозвучал спокойно. В конце концов, даже если хен отказал ему, он не стал бросаться оскорблениями или осуждать его. И это радовало. — Ты всегда будешь моим лучшим другом, Хосок. И Хосок никогда бы не подумал, что эти слова когда-то причинят ему боль. Парень, обрывистым движением вытерев с щеки дорожку слез, кивнул и стремительно выбежал на лестничную площадку. Он не помнил, как спустился на первый этаж и выскочил на улицу, не помнил, когда взор стала застилать пелена безудержно текущих по щекам слез. Изнутри его пожирала образовавшаяся черная дыра. Он с каждой секундой, с каждым словом хена, всплывающим в воспоминании, словно падал в пропасть. «Какой же идиот ты, Чон Хосок. Почему ты влюбился именно в него? В мире столько людей, так почему же?!» — все внутри кричало от переполняющего сердце отчаяния. Хосок не особо смотрел куда идет — сейчас было совсем не до этого, — до тех пор, пока не натолкнулся на кого-то, идущего ему навстречу. — Черт, Хосок... — Юнги уже хотел выругаться, но увидев состояние младшего, осекся и не на шутку заволновался: — Эй, почему ты плачешь? Но тот не мог ничего ответить — рыдания встали в горле комом. Он лишь уткнулся лбом в чужую шею, позволяя обнять себя, и всецело отдался слезам и пожирающей его агонии. Он чувствовал, как что-то внутри него разрушается, словно бережно собранный когда-то карточный домик.***
Хосок понятия не имел, в какой момент его налаживающаяся и наконец обретающая краски жизнь рухнула в тартарары. Казалось, всего пару дней назад он был самым счастливым человеком на свете: он обрел друзей, на которых мог положиться в любой момент. Будни его сменили серую монотонность на яркий спектр, а столь привычная грусть перестала быть неотъемлемой частью Хосока — с некоторых пор он только и делал, что улыбался, точно идиот. И, вероятно, глупо было надеяться на то, что счастье его — это не мимолетное явление, а самая что ни есть вечная реальность. Но ничто не вечно — Хосок со скрежетом на душе убедился в этом очередной раз, собственными глазами наблюдая разрушение, что сам же и сотворил. Точно так же он не знал, почему, стоя по среди безлюдной улицы напротив школы, обнимал Юнги, словно спасительную соломинку, промокая солоноватыми слезами куртку парня и позволяя чужим тонким пальцам медленно и успокаивающе перебирать его волосы на затылке. Теперь все стало таким неважным, потухшим, как раньше, будто и не было вовсе того волнительного времени, когда Хосок с трепетом и восхищением ловил каждое слово, движение и каждый взгляд Намджуна. Берег в сердце, словно самое важное для него на свете, свои теплые и нежные чувства, которые так доверить боялся даже самому себе. Он пытался убедить себя в том, что даже несмотря на то, что теперь хен знает о его чувствах, все будет хорошо, их дружба продолжается и со временем будет лишь крепнуть, но здравый смысл и этот его реализм, который парень так ненавидел в себе, твердили в унисон: «Хватит обманывать себя!» Ведь на самом деле, в глубине души билось нежеланное осознание: уже ничто не будет таким, как прежде. — Что произошло? — после долгого молчания наконец подал тихий голос Юнги. — Кто-то обидел тебя? Если да, то... — Все хорошо, хен. — Младший поспешно отлепился от парня и стыдливо рваными движениями стал вытирать влажные щеки и глаза, пытаясь улыбнуться. — Я просто... На носу экзамены, знаешь... Нервы сдают и все такое. Прости, что вот так столкнулся с тобой, я не смотрел куда шел. — Может, проводить тебя до дома? А то ты такими темпами и под машину попасть можешь. Хосок затруднялся ответить: мысли до сих пор витали там, на крыше, рядом с Намджуном, поэтому его молчание Юнги принял за согласие. Старший окинул того взглядом с головы до ног, тяжело вздохнул и потянулся к застежке-молнии чужой незастегнутой куртки, которую Хосок из-за спешки и помутившегося разума совсем застегнуть забыл. Сейчас же он краснел и смущался пуще прежнего, следя за тем, как осторожно рука выпускника поднимала за пуллер бегунок до самого горла, соединяя металлические половинки на молнии с обеих сторон. — Будет очень нехорошо, если ты простудишься. — Юнги снял со своей головы черную шапку с помпоном и натянул на голову опешенного Хосока. — Береги себя. «Этот хен слишком добр ко мне», — произнес мысленно младший, вслух сказав лишь тихое «Спасибо». Юнги осторожно подтолкнул его вперед по дорожке для пешеходов вдоль односторонней дороги, где время от времени проезжали машины. И стоило рассеянному шатену сделать шаг — сразу же споткнулся о собственные ноги, и упал бы на асфальт непременно, если бы не быстрая реакция хена, вовремя удержавшего друга на ногах. — Все хорошо, говоришь? Тебя даже ноги не держат! — Все нормально, хен, правда, я просто споткнулся, так бывает… Вообще, Хосок не врал — он безумно неуклюжий и неловкий, посему иногда он мог вот так споткнуться и упасть на ровном месте или накосячить еще в чем-то. Пока что обходилось мелкими промахами, и он надеялся, что в дальнейшем это его невезение и неуклюжесть не создадут больших и необратимых проблем. И в этот момент хорошо, что рядом находился хен, ведь в таком состоянии он вряд ли дошел бы до дома самостоятельно. Юнги взял ладонь Хосока в свою и надежно скрепил их пальцы друг с другом на манеру замочка, так что если младший споткнется снова, тот его удержит. Лицо Хосока, стоило ему опустить взгляд на их руки, залилось пунцом, а сам он ощутил дикое смущение, но вырываться не стал, потому что ощущал в теле некоторую слабость, да и вообще чувствовал себя неважно, поэтому Юнги сейчас был единственным, на кого он мог опереться, и мысленно благодарил его за заботу и поддержку. Голова Хосока уже немного проветрилась на прохладном зимнем воздухе, а мысли обрели ясность, когда парни подходили к нужному подъезду. В памяти вновь пронеслись воспоминания недавних событий на крыше, отчего Хосок снова начал корить себя за свой необдуманный и безрассудный поступок, благодаря которому он чуть не потерял друга. Однако он понимал, что уже поздно менять что-то, потому что сказанного не возвратишь, да и время вспять человечество оборачивать еще не научилось. Но, в конце концов, виноват только он, и глупо было бы обвинить в своей глупости кого-то другого. Сейчас ему оставалось лишь смириться с произошедшим и вести себя так, будто ничего не произошло, ведь он не Юнги, у которого столько смелости и уверенности в себе, чтобы добиваться ответной симпатии — Хосок осторожно посмотрел на идущего рядом хена, — потому и смысла особо нет убиваться на этот счет. Симпатия так или иначе проходит, нужны лишь время и силы, чтобы усмирить в себе бушующие чувства. — Дома есть кто-нибудь? — после долгого молчания задал вопрос Юнги, когда они остановились перед самыми ступеньками, ведущими к двери в подъезд. — Нет, мои родители обычно работают до вечера. — Я боюсь оставлять тебя одного в таком состоянии, ведь вижу, что все как раз-таки не хорошо, Хосок. Нужно проконтролировать тебя, чтобы ты без приключений добрался до своей кровати и лег спать. Хосок неохотно кивнул без задних мыслей в знак согласия, хотя и уверен был в том, что до кровати таки сам он добраться сможет, ведь, в конце концов, он не болен, да и тело пока еще слушалось его, просто в душе и на сердце происходило черте что. Оба они зашли в подъезд, поднялись по лестнице на первый этаж, открыв кодовым ключом металлическую дверь, вошли в пустую темную квартиру. — Хочешь чаю или кофе, хен? — как гостеприимный хозяин спросил Хосок, снимая с себя верхнюю одежду, потому что хотел хоть как-то отблагодарить друга за то, что тот проводил его до дома. — От кофе не откажусь. Только ты после этого сразу же пойдешь спать, — строго сказал Юнги, заинтересованно осматривая прихожую, не упуская из виду ни одного сантиметра, затем с легкой ухмылочкой произнес: — Неплохо тут у тебя. — Моя мама — дизайнер, так что ко всему она относится со вкусом, даже меня ругает иногда из-за моей безвкусной одежды, — пожал плечами Хосок и зашел на кухню, чтобы поставить греться чайник и заранее подготовить две кружки: одну для кофе, другую — для чая. Юнги следом за младшим прошел на кухню и уселся за стол, с самым что ни есть сосредоточенным видом продолжая осматриваться вокруг и одобрительно кивать головой, будто критик, лучше всех разбирающийся в интерьере. Хосок же, оперевшись поясницей о кухонную тумбу, слишком внимательным взглядом от неловкости рассматривал белый потолок. Он не знал, что сказать хену, даже понятия не имел, ведь ему было стыдно за то, что тот видел его в таком нелицеприятном и жалком состоянии. Но, видимо, ни опухшая рожа Хосока, ни покрасневшие глаза, ни сопли его, текущие из носа, ни даже по-детски глупое рыдание в его-то семнадцать лет ни разу не оттолкнули Юнги, а, казалось, только распалили симпатию, судя по той заботе, которую оказывал он младшему. И Хосок хоть и чувствовал вину перед ним, все равно был безмерно благодарен. Парень больно закусил губу от внезапно озарившей его голову мысли и быстро отвернулся от Юнги, делая вид, будто кладет в кружки сахар, чай с которым он, вообще-то, не пьет. Ему было стыдно за все свои неправильные и глупые мысли. Мысли о том, что, возможно, стоило дать Юнги шанс и попробовать полюбить его, раз уж для Намджуна он есть и всегда будет просто другом. Хосок разлил кипяток по кружкам. Кружку с дымящимся ароматным кофе он поставил перед благодарно кивнувшим хеном, а с зеленым чаем с клубникой — на место напротив него и сел за обеденный стол. — Ты ведь не из-за экзаменов так рыдал, — констатировал Юнги, медленно размешивая сахар в кофе. — Я, конечно, не детектив, но весь твой вид указывает на то, что дело все-таки не в учебе. Не хочешь доверить мне свой страшный секрет? Хосок тяжело вздохнул, судорожно в голове думая, стоит ли рассказывать. Впрочем, ведь необязательно выкладывать все до малейшей детали, да и Юнги вполне заслуживает хоть какой-то, но все же правды. — Помнишь, я говорил, что мне нравится кое-кто? — Хен кивнул в ответ, осторожно отпивая из чашки кофе. — Я признался ем... ей, но она мне отказала. — Хосок с грустью посмотрел на печенье в своей руке, снова вздохнув. — Ты знаешь, это моя первая влюбленность... Не ожидал, что это может быть так больно. Больше я не хочу ни в кого влюбляться. Юнги сочувственно посмотрел на Хосока взглядом, полным понимания и теплой заботы по отношению к своему несчастному донсену, но в то же время был рад в душе — у него появился шанс, хоть и довольно крохотный. — Ты очень смелый, Хосок, раз решился на признание. К сожалению, не все в жизни бывает так радушно, как мы хотим этого. Не отчаивайся, я думаю, ты еще встретишь ту единственную, — попытался приободрить его старший. — Или можешь просто начать встречаться со мной, — тихий смешок в кружку. — Ну спасибо, обнадежил, — закатил младший глаза. Юнги каждую их беседу постоянно сводил к себе, и это несколько раздражало. — Намджун говорил, что ты легкомысленен, и все твои отношения никогда не длились больше недели. Стоит ли мне делать это, как ты думаешь? — Хосок с прищуром взглянул на сидящего напротив друга и сделал глоток горячего чая, в следующую секунду жмурясь от боли в обожженном языке. Все-таки стоило разбавить кипяток водой. — Много знает этот Намджун, — пробубнил старший. — Он только делает вид всезнайки, а на деле не знает ровным счетом ничего. Спорю на что угодно: из его россказней ты сделал вывод, что я лютый бабник, который разбивает бедным девушкам сердечки, так ведь? — Ну... — Хосок не хотел говорить «Да», ведь именно так он и думал. — На самом деле, это меня постоянно бросали. Я требую слишком много внимания к себе, хочу настоящих чувств, потому что большинство тех, с кем я встречался раньше, были со мной не из-за симпатии, а ради... Как бы это сказать... Ради того, чтобы просто быть со мной. А я всегда хотел найти того человека, с кем хотел бы провести всю жизнь. Я пробовал даже с парнями, потому что понял, что девушки меня уже далеко не привлекают, и, знаешь, с ними намного интереснее, хоть и в какой-то мере сложнее. Но сейчас это не имеет значения, надоели эти отношения-однодневки. — Теперь я не совсем понимаю. Ты считаешь, что я и есть тот, эм, с кем ты хочешь провести всю жизнь? — Не могу быть ни в чем уверен на сто процентов. Но ты мне нравишься, очень нравишься, и я точно знаю это. Хосок задумался, на автомате грызя овсяное печенье. Юнги всегда казался холодным и высокомерным парнем, который привык добиваться всего любыми способами из-за излишней избалованности, но в то же время он был очень мягким, нежным и безмерно добрым, и показывал он эту свою сторону только Хосоку, который искренне считал себя недостойным этого. Пусть даже он и был парнем — а младшему уже все стало без разницы ввиду его пошатнувшейся ориентации, — зато относился к своему донсену как к сокровищу, чуть ли пылинки с него не сдувая. Хосок, подняв глаза, встретился со взглядом хена. Юнги слабо улыбнулся ему и продолжил с восхищением оглядывать кухню. Он чувствовал себя предателем перед Намджуном, хоть даже тот и отверг его, но все равно, пытаться крутить роман с другим, да даже думать об этом — как-то неправильно и как-то по-проститутски, что ли..? В любом случае, Юнги не нравился Хосоку от слова совсем. А вообще, парню срочно требовался сон, в котором он мог хотя бы ненадолго забыться. Опустошив свои кружки, Юнги напористо стал подгонять Хосока наконец лечь и отдохнуть, а тот, собственно, против и не был, вот только смущало его одно: наличие рядом хена, когда он решил сменить школьную форму на домашнюю одежду. Лишь обнажив торс, он обратил внимание на фигуру в дверях, с жадным интересом разглядывающую каждый обнаженный участок на теле младшего. — Эм, хен... Не мог бы ты отвернуться? — смущенно попросил Хосок, закрывая постыдно голую грудь рубашкой. — Ну ты как японская школьница, Хосок, — прицокнул старший, но таки отвернулся. — Мы же оба парни, в конце-то концов. — В том-то и проблема, — пробубнил в ответ себе под нос тот и быстро натянул на себя футболку, затем и свободные домашние штаны, прежде сняв школьные серые брюки. Наконец переодевшись, Хосок тут же завалился на кровать. — Просто закроешь дверь, хорошо? Замок срабатывает автоматически. И прости, что не могу проводить тебя — сил нет совсем. В ответ Юнги лишь кивнул и с сомнением посмотрел на младшего, будто колеблясь сказать что-то. Но затем, наконец решившись, он неуверенно спросил: — Могу я поцеловать тебя? Хосок опешил от столь неожиданного и довольно-таки сложного вопроса. Но ответ был очевиден. — Просто уходи, хен. Хосок плюхнулся на подушку, когда закрылась входная дверь. Все, чего ему сейчас хотелось, — это с головой укрыться одеялом, уйти наконец в сон и забыть о Юнги, об этих раздражающих чувствах и о Намджуне в том числе. Хотя он не уверен был, что после всего этого ему удастся уснуть. Собственно, Хосок был прав — забитые одним и тем же мысли настойчиво не давали парню уснуть на протяжении получаса, поэтому ему пришлось прибегнуть к снотворному, а через пару минут он уже беззаботно спал на своей теплой кровати, как убитый. И в кой-то веке Хосоку повезло со сном: ему снились лишь поющие глупую песенку котики и Эминем, настойчиво предлагающий ему зачитать с ним рэп и заставляющий взять псевдоним «J-Hope» и вступить в мальчиковую группу под названием «Пуленепробиваемые бойскауты», что показалось Хосоку до того абсурдным и глупым.
