Save me save you

      Услышать свое имя на улице по среди урока было куда неожиданнее, нежели увидеть, взглянув через окно, улыбающегося во все тридцать два Мин Юнги, активно машущего Хосоку ручкой. И сказать, что сюрприз был «приятным» — значит тяжело вздохнуть и в смущении спрятать лицо в ладонях от насмешливых взглядов одноклассников и осуждающего учительского. Мало здесь хорошего, учитывая то, что Хосок теперь на стуле как на острых иглах сидит благодаря отчего-то счастливому хену по ту сторону окна.       Младший, раздраженно жестом показав хену, чтобы тот ушел, тайком от возобновившего урок учителя включил по сию минуту отключенный телефон. Сорок один звонок, тридцать девять сообщений от Юнги, последнее из которых: «Выйди во двор школы после этого урока, я буду ждать тебя».       Отложив сотовый в сторону, Хосок осознавал, что бежать от этого смысла нет. Хоть и всеми фибрами души он не желал видеться с хеном, все же понимал, что рано или поздно он должен поставить окончательную точку в их отношениях.       Когда звонок на большую перемену раздался в тихих стенах школы, Хосок неспешно встал с места и побрел к выходу, попутно думая что сказать хену. Если честно, вся эта ситуация очень коробила и раздражала парня, и единственное, что ему хотелось сделать на данный момент — это послать Юнги к черту с его так называемой любовью. Но было бы неправильно поступить таким образом, ведь хен очень много сделал для Хосока, который в свою очередь был безмерно ему благодарен, несмотря на все произошедшее позже.       Выйдя в озелененный двор, где скамьи и столы под ярким солнцем уже забиты были обедающими школьниками, Хосок увидел чуть поодаль, возле старого дуба под густой листвой, одиноко стоящего в тени Юнги. И, возможно, увидев, как губы его расплылись в счастливой улыбке, а глаза испещрились до двух радостных огоньков, Хосок должен был почувствовать что-то теплое и нежное, но внутри ощущал лишь пронизывающий до костей холод и отстраненность.       — Это тебе. — Юнги протянул ему небольшой круглый тюбик, на котором черным по оранжевому красовалось: «Мазь для обработки ран». — Это должно помочь тебе, — виновато почесывая затылок, продолжил он. — Я бы хотел извиниться за то, что произошло. Я был пьян тогда, очень расстроен и не понимал что творил. Да еще то сказанное... Знаю, это трудно простить, но все же...       — Ничего, я сам по большей степени виноват, — поспешил успокоить хена Хосок. — Но, я думаю, нам не стоит больше общаться. С самого начала не стоило...       — Почему? — дрогнувшим голосом выдохнул Юнги; Хосок отчетливо видел, как искреннее сожаление в его глазах медленно сменялось на горечь.       — Ты ведь прекрасно знаешь причину, хен. Ту причину, на которую ты так старательно закрывал глаза, а я стремительно пытался избегать. Я не могу больше обманывать тебя. Знаю, что должен был сделать это еще задолго этого... недоразумения, но не мог. Я так боялся причинить тебе боль, что и подумать не мог, что однажды это выльется в нечто настолько ужасное... — Переведя дух и глубоко носом вдохнув свежий воздух, Хосок со всей уверенностью взглянул в глаза своему хену. — Я благодарен тебе за все то время, что мы провели вместе. Я был счастлив с тобой, правда.       И Юнги резко осел коленями на землю, заставляя младшего ошарашенно замолчать, испуганно озираясь по сторонам.       — Меня разрывает на части совесть. Я поступил с тобой как последняя тварь, вина полностью лежит на мне, и я всецело осознаю это и вряд ли когда-то прощу себе свой безрассудный поступок, — на одном дыхании вымолвил старший. — И сделаю все, чтобы заслужить твое прощение. Что угодно, Хосок.       Юнги не смел и смотреть на Хосока, лишь в пальцах сжимая влажные, холодные травинки и взглядом утыкаясь в свои колени.       Хосок не знал, говорил ли хен искренне или по неведомой ему причине лгал, произнося столь сладкие слова, что с легкостью и без сожаления пошатнули даже ту стойкую уверенность в младшем, заставляя очередной раз засомневаться в собственном выборе. Но фантомный голос разума отчетливо и настойчиво твердил Хосоку одно, развеивая все те же эфемерные мысли, подталкивающие парня к неверному, ошибочному: «Ты ведь знаешь, что он лжет. Ты знаешь, что ему нужно на самом деле».       И прямо сейчас, в окружении густых деревьев стоя в плотной тени, Хосок осознавал, что все это ему уже осточертело. Осточертело постоянно жалеть кого-то, играть в поддавки, строить бессмысленные надежды и бояться сказать «нет». Осточертело страшиться собственного мнения, расходящихся с другими взглядов и держать правду за зубами. Сейчас, смотря на то, как унижается пред ним хен, Хосок отчаянно пытался подавить в себе неистовым огнем внезапно вспыхнувшую злость. Как вообще ему хватило совести на подобное после того, что совершил?       — Ты хотел только одного все это время, — скрежетал зубами Чон, полным злобой взглядом прожигая макушку Юнги. — Но пытаясь добиться меня всеми силами, неужели ты не осознавал, к чему это могло привести? С самого начала я любил другого человека, и ты знал об этом, но тебе было плевать. Ты просто воспользовался моим шатким положением, моей бесхребетностью, да и я подыграл тебе, как идиот, на руку тебе. Ради чего? Только ради того, чтобы я добровольно согласился на перепих с тобой? Я не понимаю, хен...       Все то, что столь долгое время вертелось в голове Хосока, наконец обрело свободу, резко и без сожаления слетая с уст парня. И неважно, что это звучало грубо и в какой-то мере несправедливо по отношению к Юнги, ведь Хосок не мог больше держать это в себе.       — Что есть во мне такого, отчего ты так терпеливо ждал секса со мной в течение полугода? Что заставляет тебя лгать даже сейчас? Почему именно я, хен?       — Почему ты?.. — предательски дрогнувшим голосом вторил старший, поднимаясь с колен. Он рискнул взглянуть в глаза Хосоку, однако пожалел об этом сию же секунду, вновь опуская взгляд вниз.       Еще никогда он не видел своего донсена в таком гневе, и это, говоря откровенно, вселяло некий животный страх. От одного только взгляда Хосока, полного ненависти, Юнги хотелось убежать, провалиться сквозь землю, дабы избавиться от этого холодящего нутро чувства и мелкой дрожи, липким страхом пробирающей все тело. Однако он нашел в себе силы удержать на лице спокойную маску и выровнять голос.       — Твоя личность показалась мне довольно занятной. Ты понравился мне с первого взгляда. И я захотел стать твоим первым, которого ты вспоминал бы всю оставшуюся жизнь. — Тонкие губы Юнги расплылись в грустной усмешке, когда, подняв он глаза, встретился с искренним непониманием на лице Хосока. — Все это время я говорил себе, что твое сердце уже занято другим человеком, и ты бы ни за что добровольно мне не отдался. Но чем больше ты отталкивал меня, тем сильнее хотелось стать к тебе ближе. Но я буду полным кретином, если скажу, что чувств к тебе не испытывал никогда. Ты мне действительно очень нравишься, ведь стал бы терпеть я столько месяцев лишь ради секса с тобой? — Увидев недоверие во взгляде младшего, Юнги едва не взмолил: — Я не бессердечное чудовище, Хосок. Я признаю, что сильно виноват перед тобой и не знаю, что теперь сделать, чтобы добиться твоего прощения.       — И на что ты надеешься сейчас, придя сюда и рассказав мне все это?       — Хочу попробовать наладить наши отношения и продолжить общение. Если ты позволишь...       — У меня нет никаких чувств к тебе и не появятся никогда, — выдохнул устало Хосок, отводя взгляд вдаль. Не было никаких сил смотреть хену в глаза, полные отчаяния и разочарования. — Твои извинения звучат убедительно, но общаться с тобой я больше не испытываю желания, ведь все может стать еще хуже, чем есть. Поэтому, прошу тебя, уходи и больше не допытывай меня своим существованием. Так будет проще для нас обоих.       — Хосок, пожалуйста...       Юнги не хотел отпускать, не хотел принимать тот факт, что теперь все закончено навсегда. Руки поневоле потянулись к младшему, пытаясь удержать его, но тот увернулся, шагнул назад, последний раз кратко молвив:       — Тогда уйду я.       И без лишних слов, лишь раз бросив на хена извиняющийся взгляд, поспешил скрыться в густой закромке сочно-зеленых молодых деревьев. Хотя и Хосок, сжимая в ладони злополучный тюбик с мазью и на ватных ногах отдаляясь от замершего в тени друга все дальше, точно уверен был в том, что в глазах Юнги разглядел тлеющую вину и так и несказанные слова сожаления. Впрочем, неважно сейчас уже было, кто виноват, а кто остался невинной жертвой однажды неправильно сделанного выбора.       И все же Хосок был глуп, до одури глуп, что позволил случиться подобному, и столь искренне сожалел о том дне, о том моменте, когда впервые встретились они с Юнги. И несмотря на то, что чувствовал он сейчас себя использованным, растоптанным и сломанным, как старая ненужная игрушка; захлебывался, тонул в собственной вине, пока совесть в это время разрывала его изнутри.

***

      Казалось, насквозь пропитанную потом рубашку можно было выжимать не один и не два раза. Измученный жарой и зноем, Хосок строчил конспект в тетради как сумасшедший, не заботясь о том, что всего через полгода ему придется кое-как разбирать собственную писанину и по ней же готовиться к предстоящим экзаменам. Хотелось одного: закупиться тонной мороженого, наполнить ванну прохладной водой и погрузиться в нее по самый подбородок, не торопясь поглощая подтаявшее мороженое в рожке. И, кажется, Чон Чонгук, восседающий на кресле президента школы — на котором, говоря откровенно, парень выглядел первоклашкой, что решил посидеть на папином рабочем стуле, — полностью разделял взгляды Хосока, расстегивая вторую пуговицу на белоснежной рубашке. И, думалось Хосоку, будь сейчас на его месте любая девчонка, сейчас бы верещала она от сего сексуального вида до потери сознания.       Было бы глупо отрицать тот факт, что по президенту Чонгуку текла добрая женская половина школы. Длинные крепкие ноги, накаченный пресс, красивое лицо, «сексуальный» ум, да еще и пост президента школы в придачу — трудно устоять перед таким завидным мужчиной. И если в прошлом году на себя одеяло перетягивали красавцы Чимин, Тэхен и Сокджин, бросая тень на скромного первогодку, то теперь подросший и созревший за лето Чонгук блистает ярче всех в школе. Впрочем, не сказать, что Хосок завидовал ему. Даже, возможно, наоборот — сочувствовал, ведь не каждый способен справиться со вниманием, которое оказывают на него ежедневно, ежеминутно и ежесекундно — это выматывает.       Бросив ручку на стол, Хосок расстегнул верхнюю пуговицу рубашки и снял удавкой все это время сидящий на шее галстук, устало затем потягиваясь на стуле, жмурясь от слепящих солнечных лучей, что пробивались сквозь колышущиеся на слабом ветру жалюзи. И все-таки, по скромному мнению Хосока, учеба летом — самая жестокая вещь, придуманная человеком когда-либо.       — Не думал, что быть президентом школы так выматывающе, — громко выдохнул Чонгук, откидываясь на спинку стула. — Учеба началась всего три недели назад, а я уже сполна ощутил на своей шкуре, каково было Намджуну-хену весь прошлый год! Если бы не вы, я бы не выдержал всего этого.       — Думаю, ты привыкнешь, — ободряюще улыбнулся младшему Хосок, разминая уставшие пальцы. — В любом случае, комитет не бросит тебя разгребать завалы в одиночку и всегда поможет в трудной ситуации.       — Спасибо. — Губы Чонгука растянулись в благодарной улыбке. — Жаль только, что таким президентом, как Намджун, быть я не смогу. Этот хен уж слишком незаменим. — Парень помахал ладонью у шеи на манеру веера и на тяжелом выдохе произнес: — Пойду освежусь в бассейне, это становится невыносимым. Ты со мной?       — Нет, посижу здесь пока.       Когда дверь за президентом закрылась, Хосок со стоном положил голову на руку, на тетрадном листе ручкой задумчиво вырисовывая мужской силуэт.       Несомненно, без Намджуна, Тэхена и других в школе стало скучно и как-то пусто. Единственный, кто остался из прошлогоднего состава комитета — это Чонгук, и то с которым Хосок был не в дружеских отношениях отнюдь — возможно, дело в том, что им не о чем говорить, кроме как о школе. Сейчас Хосок хоть и перестал быть для всех невидимкой и грушой для битья, мотивации ходить в школу у него по-прежнему нет. Единственное, что заставляло парня вставать по утрам каждый день и шлепать на уроки — это его отец, который уходил на работу только под вечер. И попадись ты ему на глаза днем — шишек на свою голову не оберешься.       Но парень так привык к остроумным шуточкам Юнги в сторону Намджуна, к странным и сумбурным, но тем не менее интересным историям Джина, к смешным перепалкам между Чимином и Тэхеном; привык каждый день после уроков в тишине сидеть рядом с Намджуном, помогая ему с президентскими делами. И как же не хватало сейчас ему совместных обедов с другом. Хосок безумно скучал по тем быстро пролетевшим месяцам и точно уверен был, что непременно умер бы от тоски, если бы не Намджун.       Друзья наконец возобновили свое общение, взахлеб друг за другом рассказывая все то, что произошло с ними за все время их разлуки, каждый день прогуливаясь по городу. Намджун много говорил о новом университете, о своей семье, переезде и о планах на будущее. Предлагал Хосоку даже, подмигивая, съехать от родителей и снимать квартиру вместе сразу после окончания школы. И тот хотя был очень даже за, не мог дать свой ответ. Ситуация в семье сильно все усложняла, да и сам Хосок толком не уверен был, что сумеет обуздать свои чувства к Намджуну, живя с ним под одной крышей.       Что-то подсказывало Хосоку, что то признание на крыше под снегопадом в конце концов осталось забытым, ведь иного объяснения внезапному предложению Намджуна о переезде нет. С одной стороны это было даже на руку, но с другой — сильно огорчало, хотя и надеяться на какую-либо взаимность было неимоверно глупо со стороны младшего. Сейчас единственное, чего он действительно желал, — это чтобы их с Намджуном дружба больше никогда не обрывалась и жила еще многие годы. Большее ему и не было нужно.       Всего пара незначительных деталей, и безликий контур лица превращается в лицо Намджуна с нежной улыбкой на полных губах. Хосок вдруг с кривой усмешкой подумал, что рисует своего хена до того часто, что довел это дело до автоматизма и теперь, что бы он ни пытался начиркать на листе, по итогу получался лишь Намджун, и парень не знал, как это работало.       — Ямочки забыл нарисовать, — внезапно раздался над ухом голос, заставив того испуганно ойкнуть и подпрыгнуть на месте, резко разворачиваясь к нарушителю спокойствия. — День добрый, — широко улыбнулся донсену Намджун, взъерошивая волосы на его макушке.       — И как давно ты здесь? — недовольно вопросил Хосок.       — Минут пятнадцать так точно, — пожал плечами тот и пристроился на стуле рядышком. — Интересно наблюдать за тем, как ты рисуешь, витая в прострации. И это у тебя, кстати, получается шикарно.       — Спасибо, — тут же застеснялся младший, закрывая тетрадку и расплываясь с довольной улыбке.       — Может быть, ты захочешь как-нибудь написать меня с натуры? А я потом рисунок в рамочку и на стену над кроватью повешу, — заговорчески подмигнул другу хен.       — Конечно! — в сию же секунду воскликнул Хосок. — Когда ты хочешь?       — Может, в эту субботу? У меня как раз будет два дня выходных, а тут и занятие найдется. Никогда еще, кстати, никому не позировал. Даже волнительно как-то.       — Тогда будь готов сидеть без движения как минимум часа два, иначе я буду ругаться, ведь шелохнувшись лишь раз, ты можешь испортить весь мой шедевр, — усмехнулся младший. — Что ж, суббота — самый подходящий вариант. Думаю, мы пришли к соглашению.       — Приду к полудню, идет? Чайник там поставь, носки разбросанные собери и диски с клубничкой запрячь подальше, — под недовольное цоканье пошутил Намджун, пересаживаясь на президентское кресло. — Я бы хотел переговорить с президентом Чоном. Где я могу его найти?       — В бассейне охлаждается, — пожал плечами тот. — Рано или поздно вернется, если, конечно, не сбежит.       Намджун задумчиво уставился на портрет Мун Джэина на стене напротив, и Хосок понял, что на этом разговор окончен, также погружаясь в глубокие раздумья.       Была еще одна вещь, которую Хосок сделать не решался. Не было подходящего момента, не находились правильные слова, да и стеснение давало о себе знать каждый раз, когда он хотел извиниться перед своим другом за все уже так давно произошедшее. А извиняться действительно было за что, и теперь, если честно, парень корил себя за то, что не сделал этого еще тогда, весной. Потому он должен, обязан сделать это прямо сейчас, пока хен еще здесь. Даже если, возможно, Намджун отреагирует на его слова негативно, даже если уже слишком поздно, даже если извинения его будут звучать слишком неумело и сумбурно — будет ошибкой упустить такой момент. Да и Хосок уверен был, что прозвучи он глупо или выстави себя полным идиотом — хен поймет, не осудит. И потому, набрав побольше воздуха в легкие, он наконец решился:       — Хен, есть то, что я давно должен был сказать тебе, — выдохнул Хосок, взглядом уткнувшись в свои сложенные на столе руки. — Возможно, сейчас неподходящее время и место для этого, но все же.       — Внимательно слушаю тебя.       — Я не хотел, чтобы все так вышло. Не хотел разочаровывать тебя, не хотел терять тебя и нашу дружбу. Если бы я не пошел на поводу у жалости к самому себе и думал о других, то всего этого бы не произошло. Я так сожалею о том, что сделал, хен. — Хосок поднял глаза, встречаясь с задумчивым взглядом Намджуна. — Сейчас я понимаю, что должен был позвонить тебе, прийти к тебе при первой же возможности и объясниться, сказать, что я нуждаюсь в тебе. Но я так сильно боялся быть отвергнутым тобой, боялся твоей ненависти ко мне и к моей навязчивости, а поэтому я струсил, позволил нашей дружбе разрушиться на собственных глазах. И теперь я ненавижу себя за это. И бесконечно сожалею. — Хосок судорожно вздохнул и продолжил тихим голосом, унимая бьющееся в руках волнение. — Знаю, что простить такое нелегко, но я вновь молю тебя о прощении, обещая, что впредь подобное не повторится.       — Ох, Хосок, не взваливай все на себя, прошу, — качая головой молвил Намджун. Встав с кресла, сел на краешек стола рядом с младшим, взяв его вспотевшую ладонь в свою. — Когда же ты поймешь, что не во всем плохом, что случается вокруг тебя, виноват только ты? Каждый понемногу так или иначе виноват в сложившейся ситуации. И я тоже корю себя за то, как поступил с тобой тогда. Я должен был остаться и протянуть руку помощи в это тяжелое для тебя время, приободрить, сказать, что все хорошо, но вместо этого осудил, развернулся и ушел — просто бросил, когда ты больше всего нуждался во мне. А после не удосужился хотя бы позвонить и узнать, как твои дела, злясь то ли на тебя, то ли на себя самого и свою непрогибаемую гордость, хотя и особо прав на это не имел ввиду того, что сам, как и ты же, однажды оказался жертвой обстоятельств. Потому тебе не стоит извиняться, Хосок. Не передо мной точно. — Слабо улыбнувшись, положил ладонь на плечо поникшего друга. — Давай больше не будем об этом. Что было, то прошло, нет смысла ворошить прошлое, которое уже не изменишь. И перестань уже винить во всем себя, ведь все совершенно не так, как ты думаешь. Просто... Все хорошо. Больше не думай об этом, ладно?       — Да, — кивнул в ответ младший, чувствуя, словно камень наконец с души упал.       Вскоре, дождавшись наконец Чонгука и недолго в пол голоса о чем-то посекретничав с ним, Намджун, бросив напоследок недовольное «Три года упрашивал директора поставить хотя бы малюсенький вентилятор в кабинет комитета наконец — фиг там, не заслужили! А как со стопками бумаг разобраться надо — так сразу ведь к комитету бежит подлизываться со своими пустыми обещаниями! Ну что за неблагодарность...» и под ручку забрав с собой умирающего от жары Хосока, вышел из кабинета, оставляя Чонгука один на один с невыносимым зноем и духотой. Хотя и не сказать, что на улице было намного лучше, чем в помещении. Спасал лишь периодически дующий ветерок, и то не особо прохладный.       — Как насчет взять по клубничному рожку и сломать директорский кондиционер? — подал идею Намджун, в блаженстве нежась на скамейке под тенью пышных деревьев.       — Может, по два клубничных рожка, директорский кондиционер, а затем искупнемся в фонтане в ближайшем парке?       — А ты прошаренный, — усмехнулся Намджун и сию же секунду вскочил на ноги, воодушевленно таща за собой Хосока. — Тогда идем вершить справедливость?