Вкус ночи

Утро началось для Гермионы уже нетипично. Перед тем, как ехать домой к Малфою, она забежала на работу за зельями. Состояние его глаз вчера и, правда, оставляло желать лучшего. И Гермиона, как целитель, не могла просто наблюдать за этим. Тем более после вчерашнего… что-то в нем в одночасье переменилось, в какой-то момент он стал другим. Мимолетно… и это простое тихое «спасибо»… Гермиона думала об этом, пока рылась у себя в шкафчике. Дверь целительской скрипнула, но она даже не обернулась, однако ее все же заставили оторваться от изучения содержимого полок. — Гермиона! — это был Грег. Увидев ее, он радостно улыбнулся и поспешил подойти. — Я рад тебя видеть! Слышал, что тебя назначили… — Угу, — все больше зарываясь в шкафчик, буркнула Гермиона. — Удивительно, как он тебя ещё не довёл. Хотя ты сильная, такой придурок, как Малфой не сможет тебя достать. — О, поверь, достать — это в его стиле! — выпрямившись, произнесла Гермиона. — Да куда я его дела? — Знаешь, тебя здесь очень не хватает. Гермиона в который раз угукнула, не понимая, куда ведёт разговор. — Надо признать, я тоже начинаю скучать по этому ритму. Кажется, мне ещё рано на покой, — так молодые целители называли работу без дежурств, ЧП и других экстренных ситуаций — просто практика на полдня. — Нет же, я не об этом! — раздраженно воскликнул Маклауд, наконец привлекая ее внимание. Гермиона перестала копаться в вещах и внимательно посмотрела на него. Тут же смягчаясь, он сказал: — Я давно пытаюсь это сказать, но тебя никогда нельзя поймать, — он печально усмехнулся, опуская глаза в пол. У Гермионы зародилось неприятное предчувствие дальнейших слов. Она заранее не была в восторге. Грейнджер к отношениям на работе относилась довольно скептично. Ей казалось, что нельзя постоянно сосуществовать с человеком и при этом быть уверенным, что однажды нельзя проснуться с диким раздражением и злостью на этого человека. Грег Маклауд ей действительно нравился, как человек. Он был обходителен и интересен, но она никогда не рассматривала его, как кого-то большего, чем просто коллега или друг. Да и другом-то она назвать его могла с натяжкой. Да, у них были прекрасные отношения, но в ее понимании «друг» — это тот, с кем прошёл огонь, воду и медные трубы, и такие друзья у неё были. Гарри и Рон определенное количество времени составляли всю ее Вселенную. А Грег продолжал: — Я хотел спросить, — замявшись, произнёс он, — ты бы не хотела со мной поужинать? Бабах! Точно в яблочко! Десять очков Гриффиндору за интуицию! И всё-таки в течение минуты Гермиона стояла, как громом поражённая, бешено прикидывая все варианты развития их дальнейших взаимоотношений, зависящих от ее ответа. Но одно она знала точно: обижать его она не хотела. Он ведь не виноват в том, что она в упор не видит его «давно хотел сказать». Возможно, одна такая встреча расставит все точки над «i», и он поймёт, что у них ничего не выйдет. Гермиона натянула ободряющую улыбку и согласилась. Условились на субботу, в полвосьмого. — А что ты искала? — Да так, зелье одно. Придётся забежать в больничную лавку. — Я с тобой, все равно хотел в буфет зайти, — ну вот и то, о чем она и говорила. Когда она выходила, Грег уже ждал ее с двумя стаканчиками кофе. — Передай это Малфою, — произнёс Грег, смотря на Гермиону, которая облегченно выдохнула. Она ненавидела эту больничную бадью, гордо именуемую кофе. И если бы ей пришлось это сейчас выпить… нет, ни за что. Маклауд, видя ее реакцию, улыбнулся: — Не переживай, знаю, что ты не переносишь здешний кофе, но вот Малфой без него не обходился. Знаешь, мы повздорили накануне, я ведь не знал, что у него проблемы, иначе бы не полез на рожон. Скажи, что мне жаль. — Это очень мило с твоей стороны, Грег, я передам. Думаю, что когда он поправится, он тоже снизойдёт до того, чтобы попросить прощения за своё поведение. — А шансы есть? — Надежда умирает последней. Она прибыла к Малфою в начале одиннадцатого. Стоя на пороге, она ожидала нескончаемый поток ворчания и издёвок на тему ее непозволительного опоздания, с учётом ее статуса педантки. Но Малфой против не был. Когда она вчера ушла, Драко против воли впустил в голову мысли, которые так усердно гнал от себя на протяжении нескольких дней. Он знал, что они въедались, врастали в мозг цепкими концами, и вытравить их оттуда уже было невозможно. Он не мог позволить этого. В последний раз он обращался к ним в ночь накануне выписки. Тогда он пообещал себе, что запечатает их навсегда, если того потребует жизнь. Но вот они снова хлынули потоком после гневной тирады Грейнджер. Малфой пришёл к мысли, что она стала единственным человеком, кто отказался его жалеть. И он был искренне благодарен ей за это. Все те четверо, кто приходил до этого, считали своим долгом, едва переступив порог, выразить своё сожаление. Он слушал их, испытывая непереносимое отвращение и отторжение. После этих слов они словно переставали существовать для него, но особенно бойкие потом получали по заслугам. Малфой не выносил жалости. Это было мерзкое, недостойное чувство, которое следовало пресекать. Он это понял уже после войны. Просто однажды оглянувшись на жизнь вокруг, сидя в коридоре в ожидании заседания Визенгамота, он понял, как отвратительно смотрится его семья, которую утопили в жалости. Эта жалость булькала у него в глотке, то и дело напоминая о себе. Он даже был благодарен той части людей, что ненавидела его семью. Ненависть была чистой, понятной, а не липким, гнилым чувством, которое подгибало колени, заставляя признать своё ничтожество. Ты не чувствовал себя загнанной, побитой шавкой, которой кидают объедки. Да, Малфой ненавидел жалость. Снедаемый мыслями, он уснул лишь засветло, прямо в кресле, в котором просидел неподвижно почти всю ночь. Гермиона утром так и застала его в гостиной. Он не реагировал на звук ее голоса, и ей пришлось легонько дотронуться до его плеча, чтобы он наконец проснулся. — Малфой, это я, Грейнджер. Просыпайся. Он шевельнулся, зевнул и, кажется, по старой привычке, потёр глаза. Гермиона буквально ощутила его стойкое разочарование, когда он понял, что теперь этот жест бесполезен. — Грейнджер, который час? — Начало одиннадцатого. Ты уснул в кресле. — Извини меня. Гермиона нахмурилась, не понимая, о чем он. Но когда Малфой поспешил в ванную комнату, она поняла: за неподобающий вид. Она так и осталась сидеть в соседнем кресле в гостиной, слушая монотонный плеск воды. Он вышел какое-то время спустя и вдоль стены, едва заметно проводя по ней пальцами, шёл в свою комнату. Гермиона не решилась предложить позвать Минки. Он не закрыл плотно дверь. Всегда оставался большой зазор — это стало его новой привычкой для того, чтобы не искать потом ручку. Гермиона не выдержала и тихо подошла. Ее любопытство всегда брало верх. И сейчас ей было интересно, как он справляется без чужой помощи, одеваясь утром. Малфой стоял спиной к кровати и, по-видимому, лицом к шкафу и при помощи Манящих чар в его руках поочередно оказывались брюки, рубашка и пиджак, который после безучастно висел на спинке кресла. И затем туфли. Он тщательно ощупывал каждую вещь. Скажем, у рубашки, разбираясь, где рукава, а где воротник, после чего надевал. Заклинанием он застегивал пуговицы, потому что они могли доставить больше всего хлопот. Пока Грейнджер наблюдала за ним, в ней росло какое-то чувство по отношению к нему. Оно начало складываться ещё пару дней назад, когда она впервые видела, как он ест. Это было уважение. Она поражалась его настойчивости, его стремлению к полной самостоятельности. Без малого за четыре года работы она видела многих больных. Абсолютно разношёрстных, но ни у кого она не наблюдала такого протеста в помощи, как у него. Казалось, это было желание жить — жить полноценно, — но оно вразрез шло с его упадническими мыслями — Грейнджер знала и чувствовала характер его мышления. Когда Малфой заканчивал, Гермиона поспешно отошла от двери и удалилась на кухню. Минки, который обычно появлялся к десяти, ещё не было, и она решила сама приготовить завтрак. — Грейнджер? — раздалось в коридоре. — Я на кухне, — ответила Гермиона. Она слышала шаги, скрежет отодвигаемого стула по полу. — Ты будешь завтракать? — интересуется она, поворачиваясь на секунду к нему лицом. Драко снова мрачнеет, но сдержанно произносит: — Не стоит, мне приготовит Минки. — Малфой, ты же не подумал, что я буду корячиться ради того, чтобы ты отзавтракал? Я готовлю завтрак в первую очередь себе, но мне не сложно будет сообразить что-нибудь и на тебя. Я просто предлагаю поберечь Минки, который и без того с тобой живет. Малфой поджимает губы и закатывает глаза, этот жест вызывает у Гермионы немую улыбку. — Спасибо, Грейнджер, это очень любезно с твоей стороны, — он цедит слова, едва разжимая губы. Гермиона не собиралась интересоваться, чего бы его Высочество поело, поэтому на скорую руку и на свой вкус сделала омлет. Но вскоре она поняла, что неловкости не избежать. Малфою все же нужна была помощь в нанизывании кусочков на вилку и вкладывании этой самой вилки в ладонь. К счастью, в тот самый момент, когда Гермиона наложила его порцию в тарелку, в хлопке появился эльф. — Надеюсь, хозяин простит Минки за опоздание? Минки задержался… — тут его взгляд упал на накрытый к завтраку стол, и у бедного эльфа чуть не случился истерический припадок на почве того, что хозяин справился без него. — Молодец, Грейнджер, — с издевкой в голосе произнёс Драко, слушая нечеловеческие всхлипы, раздававшиеся у самого уха. — Вот до чего доводит твоё своеволие. Гермиона насупилась и поспешила успокоить эльфа: — Минки, это я приготовила завтрак, а Малфой ждал тебя. Ведь никто так хорошо не нанизывает еду на вилку, как ты. Малфой слушал ее, приподняв бровь, со сдержанной усмешкой. Минки же, утерев худенькой ручонкой слезы-сопли, спросил: — Правда? Хозяин нуждается в Минки? — Правда, Малфой? — с нажимом переспросила Гермиона. И Малфой утвердительно кивнул. Минут десять они находились в святом молчании. Потом Гермиона вспомнила о кофе, который передал Грег, и с глухим стуком поставила его на стол. — Что это? — он сделал манящий жест пальцами, призывая домовика вложить вещь ему в ладонь. — Это больничная лабуда, которую ты зовёшь кофе. Грег передал, извинялся за своё поведение. Тебе тоже было бы неплохо извиниться за то, что ты тогда наговорил, — слова сожаления Гермиона лаконично опустила, понимая, что это последнее, что нужно Малфою. Выражение лица Малфоя приобрело презрительный оттенок. — Я не собираюсь извиняться, но с удовольствием приму его извинения. Драко поднёс стаканчик ко рту и сделал два больших жадных глотка, словно его все это время мучила дикая жажда. — Мне кажется, они туда что-то добавляют, — скептично произнесла Гермиона, наблюдая эту картину, — чтобы люди становились зависимыми и сколачивали им состояние. По сути, и тобой одним можно обойтись. Ты пьёшь эту гадость в огромных количествах. — Да, привычка дрянная, — соглашается Малфой. — Но не поставляй ты мне это, я бы слез куда быстрее. Гермиона вопросительно вскидывает бровь. — То есть это я…? — снова вскинулась Гермиона, но предпочла остановиться, понимая, что ничего этим не добьётся. — Ладно, — только и произносит она, смотря, как он встаёт из-за стола. Она следует за ним, давая Минки возможность прибрать. Глаза Малфой теперь чаще держал прикрытыми. Видимо, ощущение, что его могут разглядывать, приносило дискомфорт. — Что, Грейнджер? — вяло интересуется он, снова чувствуя на себе ее взгляд. — Мне необходимо осмотреть твои глаза, — твёрдо заявляет она. — Ты думаешь, что-то изменилось? — Гермиона слышит ноты раздражения в его голосе. К этому чувству сводятся все разговоры об его проблеме. — Я на это надеюсь, но мне в любом случае нужно закапать тебе зелье. Малфой лишь недовольно цокнул, и Гермиона решила: это сигнал, что она может начать. Гермиона подошла медленно, словно оттягивая момент. Вчера в порыве все было легче и проще, сегодня она чувствовала неловкость. Драко почувствовал ее холодные сухие пальцы в районе глаз, он чувствовал, что она поочерёдно оттягивает верхнее и нижнее веко, и абсолютно ничего не почувствовал, когда она посветила фонариком. Зрачок никак не отреагировал. Гермиона едва сдержала вздох. Она попробовала на вкус разочарование. Снова. Потянувшись за склянкой с зельем, она откупорила ее и только собиралась закапать, но Малфой остановил ее: — Я сам. Она не стала спорить, просто садясь в кресло напротив и наблюдая за его манипуляциями. Тут-то координация Драко и дала сбой. На самом деле, и зрячий человек с трудом сам справится с этой процедурой, потому что горлышко было большое и контролировать количество зелья трудно. Зелье большой растекающейся лужицей оказалось где-то в районе скулы. Испустив вздох, в котором Малфой отчетливо слышал ее «А я ведь тебе говорила», Гермиона забрала колбу. — Малфой, нет ничего предосудительного в том, что люди тебе помогают. Любой человек может однажды попасть в ситуацию, когда ему отчаянно понадобится помощь. Это нормально. Относись к этому спокойно и не стремись показать, насколько ты независим, — это даже для нее уже звучало, как заезженная пластинка, но она упрямо старалась вдолбить это в его непробиваемую голову. — Я, кажется, слышу налет поучений в твоей речи, Грейнджер, — жмурясь от капли, попавшей в глаз, произносит он в ответ. Гермиона сдерживает недовольный цокот. Как его убедить? Как его переубедить? Аномальная тяга к независимости может обернуться весьма плачевными последствиями. Он и так нелюдим, а такими темпами Трелони скорей выберется из своей башни, чем он останется социальным существом. К тому же у Гермионы складывалось впечатление все эти дни, что даже самый большой фаталист на фоне Малфоя станет вполне себе жизнерадостным человеком. И ей казалось, что с этим надо что-то делать. О, как много она бы отдала за то, чтобы быть менее участливой к жизни каждого встречного-поперечного! Малфой прав: она слишком сердобольна и имеет склонность проявлять интерес к делам, которые ее ни капли не касаются. Сидя за книгой, она то и дело прерывалась, обдумывая это. Даже неловкость, которую она часто испытывала при молчании, находясь в одной комнате с человеком — даже если это был не Малфой — отступила. Время неумолимо клонилось к вечеру. Гермиона так и просидела с книгой на коленях, уткнувшись взглядом в одну точку и витая в своих мыслях. — Почему целительство? — вдруг произнес Малфой. Его голос словно разрезал густую обволакивающую тишину гостиной. Казалось, этот вопрос долго жил в нем, прежде чем вылететь. Гермиона вопросительно посмотрела на него, соображая, что сейчас услышала. — Почему целительство? — она хмыкнула. — По-моему, ты и сам прекрасно знаешь. Потому что я сердобольная и очень люблю совать нос в чужие дела. — Грейнджер… — вздохнул Драко. Он ненавидел, когда она начинала припоминать ему его же слова и парировать. А она обожала наблюдать за тем, как он бесится из-за этого. В этот момент внутри разливалось сладкое чувство удовлетворения, приправленное отмщением. — А если серьезно? Я был уверен, что ты со своими дружками будешь восстанавливать Хогвартс, после чего по красной ковровой дорожке пройдешь прямиком в Министерство. Гермиона начала выламывать пальцы. Эта дурная привычка проявлялась лишь тогда, когда она нервничала. Малфой знал это. — Это слишком личное, Малфой. Уже семь. До завтра. Гермиона поспешно собрала сумку и вылетела из дома. — До завтра, — запоздало произнес Драко. Удивительно, но этим вечером он, кажется, нашел у извечно жизнерадостной и сильной Грейнджер слабое место.