Вкус ночи

— Ну неужели это ваш гриффиндорский имбецил Маклагген? — на следующий день во время обеда не унимается Малфой. — Ты меня достал, — говорит она, устало вздыхая. Сегодня она была у Тики. Янус, не обнадёженный стабильным состоянием Драко, решил предпринять меры, «какими бы печальными они ни были». И Гермиона добрых полчаса уговаривала его дать ей ещё время. И сейчас, сидя в малфоевской кухне, она думала об этом порыве. Грейнджер внезапно почувствовала острую необходимость помочь Малфою, если не вернуть зрение, то хотя бы научиться чувствовать жизнь и наслаждаться ей. Она не могла бросить его сейчас. Вердикт: ещё две недели, после чего Малфоя увольняют, а она возвращается на своё законное рабочее место. — Поттер? — делает сумасшедшее предположение, садясь в излюбленное кресло в гостиной, при этом его глаза в ужасе округляются. Он пьёт поддельный кофе из больничного буфета, который в очередной раз любезно передал Маклауд. — Не неси ахинеи, Малфой. Почему ты один? — чуть помедлив, спрашивает она. Он снова мрачнеет. — Твои близкие, друзья — где они? Она беспокоилась. Как бы странно это ни звучало, но она беспокоилась за то, с кем он останется, когда она полностью уйдёт из его жизни. Он молчал, и Гермиона ожидала очередного намёка на то, что это далеко не ее дело, но он вдруг произносит: — О чем ты? Какие близкие, если моя собственная мать сбежала во Францию, — усмешка. Горькая, как полынь. — А друзья? — Будь ты чистокровной аристократкой, ты бы знала, что у нас нет друзей, есть лишь нужные связи и знакомства, которые однажды могут сыграть на руку. — Это снова укол в сторону моей маглорожденности? — Гермиона хмурится. Он усмехается: — Я хоть раз назвал тебя грязнокровкой за последние годы? Гермиона молчала, вспоминая. И правда нет, за эти три с небольшим года тесного сотрудничества она ни разу не слышала от него этого поганого слова. — Ладно, опустим, — бурчит она. — Но я не верю, что никому нет до тебя дела! Отказываюсь верить. А как же Забини? Кажется, вы были дружны. — Ты права, — он сдержанно кивает. — Блейз, пожалуй, единственный человек, которому есть до меня дело. Однако он последовал за матерью, высланной в Италию, и теперь даже переписка затруднительна. Он не знает, что случилось, и слава богу. Гермиона понимает, что он один. Совсем. В сущности нужен он лишь Минки и ей. Да, ей. — Грейнджер? — М? — И всё-таки, почему целительство? — Малфой, я же говорила… — Я помню, что ты говорила. Но раз ты решила покопаться в моем личном, то я думаю, честно будет, если и ты ответишь на мой вопрос. — Я не копалась в личном, Малфой. Это рабочий момент. Он привычно щурится, словно пытается уличить в чем-то. — Ты что, уже подыскиваешь мне сиделку? — он мрачнеет. Если злость и могла быть осязаемой кожей, то Гермиона ее почувствовала. Он распалялся медленно. С типичным пациентом Гермиона провела бы беседу на тему того, что необходимо в данной ситуации, как себя вести. И конечно же, не забыла про главную заповедь — нельзя отчаиваться. Но после такого Малфой запулил ей в голову первой подвернувшейся вещью и не промахнулся бы. Гермиона мысленно ударила себя по губам за такую недальновидность. Поэтому Гермиона напустила все безразличие, на какое была способна, и с усмешкой выдала: — Не пори чушь, Малфой. Это сугубо твое дело. И Драко, которого после этого напряжение моментально отпустило, сложил кончики пальцев и прикрыл глаза в ожидании ответа на свой давний вопрос. Гермиона скептично посмотрела на него. — Ты не можешь меня заставить рассказать тебе. — Не могу. Но твой разум, так резво рвущийся к справедливости, не перенесет этого. Ведь получается, что ты обманом выманила у меня информацию. Твое сердечко разорвется от такого, а совесть не простит, — спокойно вещал он. — Что за ахинею ты несешь? — гневно вопрошает Грейнджер, и будь трижды прокляты эти слова, но они подействовали. Вдруг она почувствовала укол совести за то, что позволила себе бесцеремонно рыться, возможно, в самых сокровенных мыслях и чувствах человека. Шумно вздохнув, она начала: — Я насмотрелась на боль. Мы стольких похоронили за те месяцы, что одна боль просто сменялась другой, а потом чувства притупились. Я уже не соображала ничего, у меня была моя апатия. Возможно, она меня и спасла от сумасшедшего дома. А когда я увидела тело Фреда, мир словно перекосило. Но я не плакала. Господи, да я молила о слезах. За время бегов я перестала чувствовать себя человеком. Я не понимала себя: ведь умер один из дорогих мне людей, а я, как кукла, стою и пялюсь стеклянными глазами, — она замолкла, нервно теребя край кофты. — Меня прорвало через несколько дней. Все то время я жила одна, не в силах видеть хоть кого-то. Когда пришел Гарри и просто прижал к себе, плотину прорвало. Я ревела так, что связки, казалось, разрывались. Несколько часов к ряду. Я поняла, что вернуться в Хогвартс ради восстановительных работ не смогу. И выбрала Мунго, чтобы помогать пострадавшим, потому что такое ломающее чувство потери и боли я бы не пожелала никому. Малфой слушал ее, замерев в той позе, которую принял сначала. Он ее понимал. Отчасти. Он тоже не видел возможности вернуться в Хогвартс, хотя отчаянно хотел помочь. Но им руководило другое чувство. Стыд. Стыд прожигал в нем зияющую дыру. Он мучился, как никогда. Он днями и ночами думал о своей вине. Думал, что будь он чуть смелее, то, возможно, и половины бы не случилось. И да, трусость. Он знал, что Поттер и Уизли не оставят на нем живого места. И он не был согласен послушно идти на эшафот. Принцип выживания — это то, что ему надлежало отстаивать. Прежде чем он успел что-либо сказать, Гермиона произнесла: — Знаешь, спасибо тебе, Малфой. Я, наверное, давно нуждалась в этом. Мне нужно было выговориться. Но точно такие чувства гложили всех, с кем я могла бы поговорить. Спасибо за то, что заставил рассказать и выслушал. Гермиона ловит его улыбку, перед тем как Малфой говорит: — Я отказываюсь верить, что это ваш недоделанный пироман Финниган!

***

На следующий день Гермиона решила показать то, что ее успокаивает. Вновь крепко схватив за руку Малфоя, который, к слову, даже перестал сопротивляться таким ее порывам. После неприятного чувства трансгрессии он почувствовал дуновение ветра. Соленого, с запахом океана и, кажется, он чувствует песчинки на губах. Очередная больная фантазия, думает Малфой, тем временем спрашивая: — Где мы? — Я точно не знаю, это просто тихий пляж. Когда я трансгрессирую, представляю именно эту картинку. — Зачем мы здесь? — Меня успокаивает плеск волн. Порой, когда доходишь до точки кипения, хорошо просто уйти в место умиротворения. Я такое для себя отыскала. Слышится усмешка. — А я-то здесь при чём? — Здесь хорошо и так красиво, просто насладись. — Грейнджер, спешу напомнить, я не могу оценить все красоты данного места, потому что… — Просто слушай, глаза не нужны. Очередная усмешка. — То есть ты считаешь, что можно жить нормально и без зрения? — скептицизм сочится из его слов. — Да, Малфой. И я упорно пытаюсь тебе это доказать. И прежде, чем ты выкатишь на меня свою очередную чушь, я скажу. Нет, я бы не согласилась жить без него, но если так случилось, надо учиться. И все пойдёт на лад. — У тебя все так просто! — она слышала, что его злость подступала к горлу. — Можно подумать… — Слушай! — она настойчиво дернула его за руку, призывая заткнуться. Малфой подставил лицо под порывы ветра и слушал. Волны шумно, размеренно прибивали к берегу. Вновь и вновь. И это действительно умиротворяло. Драко успокаивался, медленно вдыхая и выдыхая. Он внезапно понял, как устал от суматошного города и от просидки в четырёх стенах. Его душили обстоятельства, которые складывались в одну унылую картину на протяжении четырёх лет. И сейчас глубоко выдыхая, он чувствовал недолгое, но неподдельное освобождение, и за это он был искренне благодарен Грейнджер, которая глухо плюхнулась на песок, дергая его за собой.