Вкус ночи

Два дня спокойного, почти умиротворяющего сосуществования с Малфоем были омрачены письмом. Поначалу Гермиона обрадовалась, однако пробежавшись глазами по тексту, помрачнела и выпустила судорожный вздох из груди. «Привет, Гермиона! Надеюсь, у тебя все хорошо. Я не мог ждать завтрашней встречи, но и боюсь, ее придётся отменить. У меня печальные новости. Люциус Малфой получил Поцелуй дементора. Ещё неделю назад начали говорить о его помешательстве, но он вёл себя тихо. Но сегодня он взбунтовался. Говорят, начал дебоширить… А ты знаешь, там не церемонятся. Особенно с Пожирателями. Там только и ждут повода, чтобы стереть их с лица Земли. Наказание привели в исполнение сразу же. Я даже не успел ничего сделать, но пытался. Мне очень жаль. Думаю, завтра тебе придётся быть с ним. Передавай мои соболезнования. Пиши или отправляй патронуса если что.

Твой Гарри»

Гермиона вновь и вновь перечитывала письмо, отказываясь верить. И с каждым новым разом она понимала, что это убьёт его. Это, пожалуй, самое сложное, что ей приходилось делать. На следующий день Гермиона была подавлена. И хотя ей не требовалась обворожительная улыбка, чтобы скрыть своё состояние, Малфой все равно заметил. — Уже два часа, а я ещё не услышал от тебя ни одной лекции на тему «Как классно жить!». Ты не разговорчива, в чем дело? — Я просто не выспалась. — Не твой ли таинственный поклонник этому виной? — довольно едко поинтересовался Драко. Так едко, что сам был недоволен. — Отнюдь, Малфой. Она даже не пыталась парировать или указывать на его непозволительную вольность, и это настораживало его ещё больше. К четырём часам тщетные попытки завести разговор ему надоели. До того надоели, что он решил включить волшебное радио, хотя фанатом не был. В большинстве случаев болтовня была бессмысленная, но он отвык от этой душащей тишины. Когда он попросил Минки сделать это, Гермиона резко встала и запротестовала. Она только что прочла свеженькую статью об этом. Новость о Люциусе Малфое показалась редактору достойной первой полосы. Они мусолили эту тему, указывая на все «злодеяния» и упоминая внезапно пропавшего сыночка, которого, видимо, не интересует его отец. — Нет! — В чем дело, Грейнджер? Если ты дала обет молчания, то я не собираюсь тонуть в этой, не побоюсь этого слова, зловещей тишине. Гермиона поняла, что больше оттягивать неизбежное не сможет. — Минки, ты не мог бы нас оставить? — едва эльф исчез, Гермиона твёрдо произнесла: — Нам надо поговорить. Было что-то в ее тоне, что заставило его напрячься. Он предчувствовал нечто плохое, и то, как долго она собиралась с мыслями, лишний раз подтверждало это. И этот долбаный хруст пальцев. — Грейнджер, черт тебя дери, не томи! — Вчера твоего отца казнили. Поцелуй дементора. Мне очень жаль. Она стояла, наблюдая, как меняется его лицо. Как за внезапным раздражением появляется злость, боль и наконец отчуждение. — Уходи. — Малфой… — Я прошу тебя, просто уйди. Если ты беспокоишься, что Тики прознает, что ты ушла раньше, то я сам все ему объясню. Она не сказала ни слова, просто рванув на себя сумку и широким шагом дойдя до прихожей. Послышался хлопок входной двери. Несколько минут глухая тишина обволакивала дом. А потом Драко, резко вскакивая, начал сносить все на своём пути. Слышался лязг каких-то безделушек, глухой стук перевёрнутого кресла. Он переворачивал стулья в кухне, сдвигал обеденный стол, пробираясь к разделочному. Полетели чашки — и треск фарфора разрывал дом. А так и неушедшая Грейнджер сидела на пороге, поджав к себе ноги и наблюдала за ним. По лицу катились внезапно нахлынувшие слезы. И для неё это было удивительно, ведь после тех рыданий на плече у Гарри, она больше не плакала. Малфой, внезапно обессилев, рухнул на пол, встречаясь с острыми фарфоровыми осколками. Грейнджер сама словно в состоянии аффекта дотащила его до кровати. Драко был бледен, на лбу выступила испарина. Гермиона обрабатывала ему раны, осколки неглубоко впивались в лицо и оголенные руки. Аккуратно вынимая их и капая бадьян на ранку, она методично обработала все места. Упав в кресло в комнате, она проспала до того самого момента, как позвонили в дверь. Спросонья Гермиона не сразу поняла, что происходит. В окно били солнечные лучи, и в дверь ещё раз позвонили. Выйдя из комнаты и тихо прикрыв за собой дверь, она вышла встретить непрошеного гостя. На пороге стояла девушка. Ухоженная блондинка-ровесница. Она была смутно знакома, но где точно ее видела, Грейнджер не могла сказать. — Мисс Грейнджер? — Да? Мы знакомы? — Я — Астория Гринграсс, сестра Дафны. Она училась с вами. Я пришла к Драко. Я слышала про Люциуса и… Гермиона кивнула. Все же есть люди, которые могут о нем позаботиться. Не так он одинок, как ему бы хотелось. — Прежде чем вы к нему пройдёте, я должна кое-что вам рассказать. Гринграсс была удивлена, услышав, что Малфой слеп. И если и испытала нечто другое, то виду не подала. После непродолжительного разговора они прошли в комнату. Их шаги были настолько невесомы, что Малфой так и не проснулся. Его безмятежность длилась до тех пор, пока он не почувствовал холодную ладонь — определённо девичью — на своей щеке. — Грейнджер… — в голосе не было презрения или злости, он не пытался отстраниться. — Что? — маленький никчемный вопрос, но ему его хватило, чтобы понять, что Гермиона стоит достаточно далеко от него. — Кто это? — сориентировался Малфой. — Привет, Драко, — шепотом произнесла Астория. Он замер на мгновение. И Гермиона, достаточно изучившая его повадки за это время, поспешила исчезнуть: — Вам нужно поговорить. Если что, зовите. Дверь глухо закрылась за ней. И Малфой резко дернулся от руки Гринграсс. — Что ты здесь делаешь? Только не говори, что выразить соболезнования. Мы оба знаем, что наш мир так не устроен. Для таких, как мы, враньё — бесплатный бонус. И мы его чувствуем. — Ты слишком плохо обо мне думаешь, — отходя к окну произнесла девушка. — Мне действительно жаль, что так получилось с Люциусом. Даже несмотря на все прегрешения, он не заслуживал этого. — Но? Она усмехается. — Ты прав, не без но. Я пришла поговорить по поводу помолвки. Точнее ее разрыва. Малфой молчал, выжидая. — Мы никогда не были в восторге от этого плана родителей, слияния двух великих наследий. Но их клятвы не оставляли выбора, а теперь… — Когда Люциуса фактически нет, мы свободны, — подытожил Драко. — Ну хоть одна хорошая новость за последнее время. Знаешь, удивительно, что этого не произошло тогда, когда его засадили в Азкабан. — Драко, не пойми меня превратно. Когда я шла сюда, я не знала о твоём положении. Просто… я люблю другого человека. У нас с тобой есть шанс быть счастливыми. Наше счастье порознь. Мы вошли в число тех единиц, у которых есть право на самостоятельное решение. — Прекрати так распинаться, Астория. У меня создаётся впечатление, что я валяюсь у тебя в ногах, умоляя не бросать меня. — Шутишь — это хорошо. Значит, ты идёшь на поправку. — Если бы все было так просто, Гринграсс. — Знаешь, говорят, главное — верить. — Так или иначе, я медик. Я не верю в чудесные исцеления. — А зря. Я буду верить, Драко. Увидимся, — она наклонилась, чтобы поцеловать на прощание. Она тихо прошла к двери. Уже взявшись за ручку, Астория повернулась. — Знаешь, а вы подходите друг другу. — О чем ты? — Брось, Малфой, нам никогда не удавалось обмануть друг друга. Она ретировалась, оставляя сладкий шлейф духов и легкую улыбку. Гермиона пришла минут через пять после ухода Астории. Ей нужно осмотреть раны от осколков и провести стандартные манипуляции с глазами. — Ты выглядишь счастливым, — прокомментировала Гермиона, изрядно удивившись, что один визит этой девушки мог так резко выдернуть Малфоя из назревающей депрессии. — Это не счастье, Грейнджер, отнюдь. Но она принесла хорошие новости. — Какие, позволь поинтересоваться? — открывая флакон, произнесла Грейнджер. Малфой не был настроен на препирания, поэтому заявил: — Это моя невеста. Теперь уже бывшая. И если уж можно чему-то искренне радоваться, так это этому. — Ошибка молодости? — не без иронии поинтересовалась Гермиона, закапывая зелье в глаза. — Ошибка родителей. Ты должна знать, что у нас брак — это решение родителей. Это ведь всегда с материальной или политической подоплекой. Наши отцы обещали друг другу, что мы с Асторией соединим воедино наши семьи… — Непреложный обет? — в изумлении Малфой слышал ноты страха. — Но ведь тогда… — Нет. Просто торжественная клятва. А даже если бы и обет, все бы закончилось абсолютно так же. Бытует мнение, что обет затрагивает душу человека. Моему отцу теперь это не грозит. А если смерть не миновать, то, по мне, это лучше, чем овощем разлагаться в этой мерзкой тюрьме. Гермиона не ответила. Она разделяла его мнение, пусть и жесткое. Драко навряд ли когда-нибудь станет посетителем, навряд ли его вдруг посетит желание увидеть отца. Он для него умер. Умер даже не вчера, когда он узнал о казни, умер тогда, когда предал его и Нарциссу. — Знаешь, — внезапно его голос разрезал тишину комнаты, — я думал, что однажды, когда я узнаю о его кончине, то не испытаю ничего. Ведь я смотрел на этого человека — последний раз в суде — и не испытывал ничего. У меня было полное равнодушие, отчуждение. Возможно, мне было отвратительно на него смотреть, потому что выглядел он жалко. Но я не испытывал ни злости, ни агрессии. Он был мне отцом по документам. А в жизни, когда у меня появилось своё мнение, которое отличалось от его, он потерял ко мне интерес. Хотя я не ожидал многого; родиться в семье аристократов — это как принимать холодный душ: он отрезвляет каждый раз, но ты однажды привыкаешь. Но когда вчера я услышал о нем… я вдруг понял, я любил его. Все равно и несмотря ни на что. И я простил те обиды, которые копились с детства. Они были настолько обыденными, что я даже не замечал их. Но теперь мне легко. Я отпустил его. Гермиона смотрела на него, открывшегося Малфоя, и он вдруг представился ей маленьким мальчиком. Накрыв его ладонь своей, она тихо произнесла: — Я рада, что ты выговорился. Драко долго лежал, не видя уставившись в ее глаза, и Гермиона видела немую благодарность. — Я голоден. Пора бы Минки звать нас к столу.