Живые мертвые

      Люди злы в той мере, в какой несчастны. Уильям Сомерсет Моэм              Проснувшись, я поняла, что отлично себя чувствую. Наконец-то я выспалась, действительно отдохнула. Не было желания забраться под одеяло с головой и спать, спать, спать, пока все не закончится. Я минуты две лениво потягивалась, а потом подскочила, как ошпаренная, и понеслась искать ручку и бумагу.       Ребята, взбудораженные моим поведением, принялись задавать вопросы, но я заперлась в библиотеке и почти час посвятила тому, чтобы вызвать из памяти увиденное ночью — Дом Фиттис изнутри. Кое-какие детали ускользнули, в основном — коды от дверей, некоторые последовательности, имена и направления. Но все это можно еще уточнить.       Одновременно с этим меня слегка потряхивало. Руки слушались не очень, пальцы похолодели, а сердце бешено стучало. Я снова и снова прокручивала, что случилось этой ночью, и не могла поверить. Связь, которая образовалась между мной и Финном, потрясала воображение. Во сне это чувствовалось не так остро. Сейчас, в реальном мире, когда я четко понимала, что к чему и что происходит, меня оглушили перспективы, открывшиеся передо мной.       После того, как мы с Финном распрощались, я провалилась в глубокий и спокойный сон, прерванный своевременным пробуждением. Завершив свои записи, я прошла на кухню и гордо продемонстрировала их Джорджу.       — Это еще что такое? Головоломка? — спросил он, склоняясь над бумагой.       Я уселась за стол, с благодарностью приняла от Холли чай с молоком и принялась рассказывать. Конечно, кое-какие детали я опустила. Например, что я болталась в воздухе, цепляясь за Флеймса, как за спасательный круг.       Удивление на грани шока, восхищение и восторги. Локвуд сиял почище меня, я думаю. Он слушал, блестя глазами, а потом взял меня за руку и, держа ее, словно хрустальную, заглянул мне в лицо.       — Люси, — говорит, — ты сокровище.       Это, безусловно, было приятно, и я рдела от похвал и поздравлений, но все упустили одну важную деталь. Чудо сотворила не я. Контакт установила не я. Это сделал Финн. Мог ли кто-то подобное раньше? Никогда не слышала. Джордж не слышал. Финн создал новый способ коммуникации, да еще какой!.. Мало того, он показал мне нечто невероятное. Он, конечно, хвастался, но это все равно было потрясающе.       Словом, все поздравляли меня, удивлялись, а Холли даже сказала, что я «ожила». Что она имела в виду, интересно.       Весь день прошел в обсуждениях того, как все работает (Джордж) и насколько расширились наши возможности (Локвуд). С меня потребовали спросить у Финна следующий раз, как ему удалось связаться со мной на расстоянии, а потом еще и во сне, чтобы он научил меня. Многие пробелы нашего плана заполнились; оставалось уточнить кое-что.       Все с нетерпением ждали. Изначально предполагалось, когда мы все вместе составляли стратегию действий с учетом участия в ней Годвин и Вернона, что Финн просто выяснит некоторые важные подробности и снова свяжется с нами через меня, когда будет возможность. Он и связался, да еще и так эффектно.       На вторую ночь Финн не объявился. Впрочем, он и не обещал. Но я знала, что он придет. Не может не прийти. Я проснулась под утро, недовольная своей некоторой обескураженностью. Захотелось пить, я выползла из-под одеяла и поплелась на кухню, стараясь ступать бесшумно. Деревянные доски, которыми крыли полы, кое-где поскрипывали.       На кухне я застала Локвуда. Он стоял у примыкавшей к окну кухонной поверхности. Босой, в рубашке с закатанными рукавами и расстегнутым на пару пуговиц воротом. Обычно в таком виде дома Финн ходит. Тьфу, вечно я на него перескакиваю. Пора завязывать сравнивать людей. Флеймс и Локвуд разные, как… ксерокс и шерстяные носки. Не найдешь во всем мире менее похожих ребят. Локвуд обернулся на меня, я увидела его улыбку в темноте. Он откинул с глаз свалившийся на лоб чуб темных волос.       — Люси?       — Ты чего не спишь? — отозвалась я, находя чайник и чашку и наливая туда воды.       Он пожал плечами. «Не спится», — вот как стоило это понимать. Меня кольнула жалость. Локвуд ни разу не заговорил о Портленд-Роу с тех пор, как мы покинули его. Он, привыкший держать все в себе, и эту тяжелейшую утрату переживал сам с собой, один на один. Глупый. Нам с Джорджем тоже больно. И Холли, я думаю. Вряд ли даже Киппс остался равнодушен к случившемуся. Именно поэтому он позволил нам приютиться здесь. Одновременно с затопившим меня состраданием к Локвуду я ощутила теплую волну благодарности к Квиллу Киппсу.       Мне хотелось как-то поддержать Энтони, объяснить ему, что я прекрасно его понимаю. Что он не должен прятаться от нас, своих лучших друзей, нам тоже тяжело. Когда я вспоминаю языки пламени, пожирающие наш любимый дом, в груди начинает щемить, а после я ощущаю жар и немеющий холод. Холод ненависти к Мариссе.       Но правильные слова иногда очень сложно подобрать. Мы стояли в полумраке и молчали. Я держала в руках пустую чашку. Локвуд, как всегда, казался невозмутимым. Немного рассердившись на себя за свою неуверенность, я собралась с духом и начала:       — Знаешь, Локвуд… ты не обязан в одиночку нести груз. Не тебе одному трудно.       Я поглядела на него, убеждаясь, что он слушает и понимает, что я имею в виду.       — Я про… про наш дом. Поверь, мы все переживаем. Ничего такого тут нет. Поэтому… мы всегда тебя поддержим, ведь для этого и нужны друзья, верно? Не прячься от нас. Это не только твоя боль. Она наша, общая.       Он молчал так долго, что я уже решила уйти. Поставив чашку на стол, я сделала шаг к двери, но Локвуд вдруг остановил меня, схватив за руку.       — Люси.       Я обернулась и увидела его грустную улыбку. Теперь по-другому он больше не улыбался. Печально или зловеще. Все.       — Спасибо тебе, — сказал он.       Улыбнувшись в ответ, я все-таки хотела уйти, ведь разговор (если это можно назвать разговором) казался логически завершенным; порой лишние слова все портят. Но Локвуд не выпустил моего запястья, а наоборот, мягко потянул назад. Я шагнула к нему.       — Погоди, Люси, — попросил он, — я тоже хочу кое-что сказать… просто дай мне время собраться с мыслями.       Прошло около минуты. Мы стояли рядом, он держал меня за руку и смотрел в окно. Я разглядывала его лицо и всегда гибкую, энергичную фигуру, теперь приобретшую резкость движений. На лоб Локвуду свалился непослушный чуб. Под его большими темными глазами пролегли слабые тени.       — Ты права, — наконец заговорил он. — Насчет дома… и нас. Но на самом деле я думал не только об этом.       Он вновь перевел взгляд на меня. Печальная улыбка не сходила с его лица.       — Знаешь, во всем есть что-то хорошее. Даже здесь есть. Это было трудно, но я нашел.       Если бы я не знала его, то подумала бы, что он засмущался: опустил глаза, перевел дыхание, переступил с ноги на ногу.       — Моя потеря помогла мне… осознать, что есть…. еще кое-что, чего я боюсь потерять. Еще больше, чем дом, дорогие сердцу вещи и воспоминания, связанные с ним…       Наверное, подспудно я понимала, куда он клонит, но изо всех сил сопротивлялась. Я не желала понимать. Я отключила свой мозг. Я просто слушала и интерпретировала один только смысл слов.       — Возможность… нет, не так. Время. Время, которое я могу провести с вами. — Он взглянул мне прямо в лицо. — С тобой.       Тут он вдруг отвернулся, потер рукой лоб и пробормотал «проклятье, как же трудно». Встряхнувшись, он продолжил:       — Словом, Люси. Я понял, что мне действительно может уже не представиться шанса. Во что бы то ни стало я хочу сберечь тебя. Ты…       Он взял мою ладонь в свои и наклонился ко мне. Глаза его засверкали — ярко, почти безумно. Мое сознание продолжало регистрировать происходящее как набор событий и фактов.       — Ты особенная, и я хотел, чтобы ты все-таки знала об этом. Особенная для меня. И я очень хочу, чтобы ты оставалась со мной.       — Я и так всегда с тобой и буду с тобой. Мы все.       — Я говорю о тебе.       Он подался еще ближе, оказавшись вплотную. Если бы я не отклонилась назад, мы бы столкнулись лбами. Между нашими лицами оставались считанные сантиметры. Мое сердце колотилось у самого горла. Я, признаюсь, думала иногда о том, что, если бы… думала. Давно. И когда дошло до дела… Темные глаза Локвуда гипнотизировали меня, делая меня неспособной отреагировать. А единственным моим желанием было остановить его. Меня тревожило то, чем происходящее может обернуться. Тревожило, потому что последствия веером развернулись передо мной.       Рука Локвуда легла на мою талию, а его лицо снова приблизилось к моему. Я боялась даже моргнуть. Несколько секунд мы оставались неподвижны. Он потянулся ко мне.       — Что ты делаешь? — прошептала я почти испуганно.       Он замер. В его глазах что-то мелькнуло. Он пристально смотрел на меня какие-то мгновения, а после, быстро отстранившись, тихо рассмеялся и провел рукой по волосам. Я получила свободу и невольно отступила на шаг, отчего-то ощущая себя обманщицей. Или даже скорее предательницей.       — И правда, что?.. Извини. Значит, все-таки он, да?       Ничего не понимая, я нахмурилась:       — Что? О чем ты говоришь?       Он, улыбаясь, покачал головой. Из-за этого эпизода я не смогла больше уснуть и весь день оставалась погруженной в себя, вспоминая, что случилось и строя догадки, что Локвуд собирался сделать. И, конечно, я его избегала. Произошедшее незримо, но ощутимо легло между нами. Хотя он вел себя как ни в чем не бывало, спокойно обращался ко мне при случае. Я же не могла перестать прокручивать в голове ту сцену. Что он хотел от меня? Неужели?..       Мог ли он говорить о том, что я ему нравлюсь и все такое? Может, и мог, да вот его поведение заставляло меня сомневаться. И меня не покидало удивленное недоумение. Нет, даже изумленный ступор. Я изумлялась его поступку. И я изумлялась своей реакции на него. Я не испытала желания сделать шаг навстречу. Наоборот.       В конце концов меня утомило размышлять об этом, и я отложила свои мысли на полочку. Сейчас есть вещи поважнее. В странностях Локвуда разберусь потом, когда времени на это будет больше.       Зато на следующую ночь Финн снова явился во сне пред мои очи. Насмешливый, ехидный, и его необъятная склонность к дурацким шуточкам была при нем. Наша встреча началась в библиотеке, но потом он снова принялся дразнить меня сменой локаций и высоты.       Как мне наказывали, я выспросила все детали, которые были нам нужны, и вот тогда перешла к вопросу, волновавшему меня с тех пор, как Финн вторгся в мой сон.       Мы сидели на краю крыши какого-то викторианского здания. Внизу, периодически повторяясь, проходили пешеходы и проезжали экипажи. Финн бросался в них сливами, но те никак не реагировали: ведь в момент, запечатленный в его памяти, никто в них ничем не кидал.       — Слушай, — сказала я ему, — а ты можешь научить меня проникать в чужие сны? Связываться на расстоянии?       Он метко швырнул сливу. Та отскочила от столба, срикошетила от проезжающего мимо экипажа и угодила прямиком в физиономию торговца, пролетев прямо насквозь. Торговец и ухом не повел.       — Люси, эта связь возможна только между мной и тобой.       Я догадывалась, но принципиально это ничего не меняло. Я хотела иметь возможность сама связываться с ним, когда мне надо.       — Что, собралась за мной подглядывать?       — Идиот. Я же должна уметь устанавливать контакт по своему желанию. Как ты это делаешь? Научи меня.       Он надолго замолчал. Задумался. Что ж, торопиться нам некуда. Разница между потоком времени во сне и в реальности настолько велика, что не имеет значения. Я глазела по сторонам, пытаясь немного моделировать пространство. В результате получилась какая-то дикая мешанина архитектур разных эпох. К тому же, я говорила, с абстракцией у меня не очень, и дома выглядели порождением художника-сюрреалиста.       — Трудно объяснить, Люси. Это все не ложится на слова.       Я быстро обернулась к нему. Финн на автомате вертел в руках сливу. Такую реальную, даже со вмятинкой на боку.       — Это как… искать радиоволну на приемнике, — сравнил Финн. — Что-то вроде, только на ощупь. Твою «частоту» я знаю.       — То есть мне надо знать твою, — заключила я. — Как? Как ты меня находишь?       Немного поколебавшись, он ответил:       — Я просто чувствую тебя, Люси. Лучше всего — когда ты испытываешь какие-то сильные эмоции. Помнишь, тебе приснилась Та Сторона? Ты проснулась посреди ночи и меня разбудила своим криком?       Я кивнула, оставив при себе сомнения в том, что он вообще спал, а я кричала. А он, словно угадав мои мысли, добавил:       — Ты действительно кричала. Только во сне.       — В смысле? — я уставилась на него.       — Не вслух.       Заметив мое недоумение, он закатил глаза и пояснил:       — Во сне ты кричала, Люси, ну. Ты испугалась. Твой страх разбудил меня. Ясно?       Прошла секунда, две, три. Я быстро отвернулась, не в силах больше лицезреть его усмешку. Я вспомнила, что случилось потом. Он пришел узнать, все ли со мной в порядке. Отвлек от мрачных мыслей. А сейчас помогал нам, оставался на нашей стороне.       — Почему я тебя не слышу? — спросила я его.       — Потому что не слушаешь, — едко бросил Финн и пружинисто поднялся. Я знала, что он сейчас сделает, и спешно отвела взгляд. Он очень любил баловаться, шагая в пустоту с крыши, с балкона, с окна и чего угодно.       Мир вокруг завертелся, я взмахнула руками, ища, за что схватиться. Мое запястье крепко сжало. Тело, пребывавшее в невесомости, нащупало ногами опору. Я открыла один глаз. Мы стояли на площадке одного из портовых кранов; поверхность реки внизу рябила от ветра. Ну конечно, мы снова на верхотуре. У причалов грузно и медленно ворочались суда. На пристани мельтешили фигурки людей. Я быстро отвела взгляд, устремив его на Финна как раз в тот момент, когда он отпустил мое запястье. Краткий миг, но я вдруг подумала, какой маленькой и женственной кажется моя рука в его.       Флеймс, приложив ладонь козырьком ко лбу, вглядывался в горизонт, где бледно сияла полоска моря, в которое несла свои воды Темза. Солнце подсвечивало кончики его волос.       — Хочу послушать, — сказала я ему.       Он с недоумением оглянулся на меня.       — Чего?       — Ты сказал, что я не слушаю. Хочу послушать. Тебя.       На его лицо медленно наползла усмешка. Знакомый изгиб губ, движение бровей, блеск в глазах. Игнорируя ужимку, я попросила:       — Давай, расскажи мне что-нибудь о себе. Я ведь до сих пор почти ничего не знаю.       — Ты знаешь все.       — Нет.       — Да.       — Нет. Сколько тебе лет, например?       Надув щеки, Финн закатил глаза.       — Какая разница?       — Ты увиливаешь.       — Я не считал. Сто тридцать. Или больше.       — Нет, я имею в виду…       — Когда я умер? Мне было семнадцать. Какие еще маловажные подробности тебе интересны, дорогая?       Никто не говорил, что будет легко. С этим типом не бывает легко. Противоречие — его второе имя. Сложно в нем разобраться.       — Все.       — Все?       — Где ты родился, что у тебя была за семья, почему тебя понесло помогать Бикерстафу…       Финн хохотнул.       — О, начинается. Бикерстаф, потом про Ту Сторону, потом про Мариссу и Проблему. Я ничего не забыл?       Как он ловко умеет переводить стрелки. Стараясь не заводиться, я пропустила мимо ушей его издевательский тон и спокойно сказала:       — Вообще-то мне интересно послушать о том, что с тобой связано. Но о Мариссе и Проблеме ты тоже мог бы рассказать. Но ты ни словечком не обмолвился, сколько тебя ни просили.       Финн, раскинув руки, перешел по тонкой жерди с площадки на длинную шею крана. Я заправила за уши волосы, треплемые ветром. Финн прислонился к ребру башни, сунул руки в карманы и заявил:       — Что и требовалось доказать. Тебе просто нужно больше информации для вашего дела. Вам всем только это и надо. А как ее получить — дело десятое. Ставить эксперименты, угрожать, издеваться, юлить иногда. Это еще не полный наборчик.       Его черты стали резкими, он криво усмехнулся. Я тупо глядела на него, прежде чем из моей груди вырвался возмущенный смешок. Я ему про одно, он мне про другое. Нет, мне, конечно, ужасно интересно про Мариссу и Проблему, да и вообще это важные сведения. Но я же четко сказала, что хочу узнать про него самого. В первую очередь.       — Ничего подобного! — воскликнула я.       — Хорошо. Позволь тогда узнать, что бы ты стала делать, расскажи я тебе все?       А что такого могло произойти. Фыркнув, я развела руками.       — Не знаю, — говорю, — ничего особенного.       — Зато я знаю. Меня бы накрыли грязным полотенцем, поставили на шкаф, или за раковину, или в кладовку. И вспоминали бы раз в месяц от силы.       — Но ведь ты уже не призрак!       — Неважно. Произошло бы то же самое. Фигурально выражаясь. Я больше не могу вот так, — он щелкнул пальцами, — находить для тебя Источники. Ну, зато Локвуд у тебя есть, вот с ним и гуляй.       Тут я разозлилась не на шутку. Вечно он вворачивает про Локвуда! Мои руки сами собой сжались в кулаки и я дребезжащим от гнева голосом сказала:       — Да, Локвуд у меня есть. А ты?       — А что я. Радуйся, ты можешь отдохнуть от меня. Сама всегда хотела, спорить будешь?       Я-то хотела, потому что меня выводят из себя твои манеры, твои дурацкие шуточки, и ты сам просто невыносим, но ведь это не значит, что я желала от тебя избавиться. Ты причина доброй половины моих тревог, но все равно важное место в моей жизни занимаешь.       — Но ты ушел и хлопнул дверью перед моим носом! Так друзья не поступают!       — Вот не изображай драму. Я ушел, чтобы ты не стала хладным трупом.       — Ты бросил меня!       — Между нами ничего не было, чтобы я тебя бросал!       Его фраза тяжелым топором обрубила спор. Мы замолчали; я, кипя от злости, пыталась подобрать слова, чтобы урезонить его. Да как он смеет. Ничего не было! Надо ли понимать, что он притворялся? Или просто я одна думала, что мы подружились? Но ведь он сам всегда набивался в друзья-приятели. Говорит теперь за двоих. Сам что-то решил, а мне сказать не удосужился.       — Ах, не было. Да ты просто мне не веришь! — вновь завела я. — До сих пор! Даже я поверила тебе, я думала, мы друзья, а ты ничего не хочешь рассказывать!       Финн медленно выпрямился. Неторопливо преодолев кусочек пропасти между нами, что вела вниз, в грязные воды реки, он приблизился ко мне вплотную и навис надо мной. Нет, психологически задавить меня даже не пытайся. Я вздернула подбородок и расправила плечи. Мое сердце колотилось, мои щеки стремительно наливались жаром, но я не собиралась отступать.       — Знаешь, в чем твоя проблема, Люси? — негромко сказал Финн, глядя мне в глаза. — Ты все время думаешь, что я что-то скрываю.       — Ты и скрываешь.       — Вы дошли до всего сами. Моя помощь вам, по большому счету, была не нужна.       — Мы говорим про настоящее.       — То же самое. Ты знаешь обо мне все, что тебе стоит знать.       — Я ничего о тебе не знаю.       — Тебе и не надо, — отрезал он.       — Но я хочу знать!       — Я тоже много чего хочу! — с неожиданной страстью отозвался Финн, сверкая глазами. От его взгляда у меня внутри что-то дрогнуло, но я сказала себе «не сдаем позиций» и перешла в наступление.       — Ты просто трусишь. Раз не хочешь говорить, значит, тебе и правда есть, что скрывать, — стояла я на своем.       Финн сделал шаг ко мне, я невольно попятилась, руками хватаясь за прутья башенного крана.       — О, еще как есть! — прорычал Флеймс мне в лицо. — Ну, в логике тебе не откажешь! Разве может бывший призрак быть честным? В глаза мы друзья, но кто из нас по-настоящему не доверяет, а, Люси?       — Ты прямо как Локвуд! Из банки будто и не вылезал! Смеешься над ним, но сам прячешься в раковине!       Зря я сравнила его с Локвудом. Я пожалела о своих словах сразу, как только произнесла, но их ведь назад не воротишь. Лицо Финна исказила гримаса гнева. Он подался ко мне. Я шагнула назад. Наступая, он прижал меня к краю площадки. В мою спину впилась опорная балка. Волосы трепал ветер, солнце било сбоку в глаза. Под ногами разверзлась бездна. Финн наклонился, наши глаза оказались на одном уровне.       — Я сделал все, что ты хотела от меня, но тебе мало, да? — яростно прошипел он. — Я тебе покажу, какой я Локвуд. Я с тобой носиться не стану!       — Мне и надо, чтоб ты носился! — огрызнулась я. — Не соскакивай с темы!       Он вдруг как вцепится мне в плечи, крепко, сильно, до боли. Странно, обычно во сне боли не ощущаешь. Хотя мы находимся в осознанном сне. Финн наклонился совсем близко, мы почти соприкоснулись кончиком носа. В его глазах мне почудились зеленоватые, зловещие сполохи, похожие на сияние эктоплазмы.       — Ты хочешь знать. Прекрасно. Знай. Смотри.       Я чуть не закричала от сильного удара по щеке. Голова мотнулась, кожа горела. На меня упала тень. Подняв глаза, я увидела над собой высокую, стройную даму в светлом платье с пышной юбкой и высоким воротом. Узковатое, с тонкими чертами лицо, широко распахнутыми глазами и перекошенным в гневе ртом. В свете слабой лампы блестели ее светлые, гладко собранные в прическу на затылке волосы. Одна ее рука, согнутая в локте, замерла в воздухе.       — Как ты смеешь, — дрожащим голосом проговорила женщина. Сглотнув, она перевела дыхание и обвела взглядом комнату. Ее глаза вновь вернулись ко мне. — Как ты смеешь выдумывать такую мерзкую ложь.       Один край ее силуэта четко вырисовывается на фоне высокого окна, на котором с одной стороны криво сорваны портьеры. Отступив и резко развернувшись, женщина подошла к окну и осмотрела его.       — Это никуда не годится. Раз ты не понимаешь по-хорошему, будет по-плохому. Похоже, мне придется побеспокоить этим неприглядным вопросом господина Флеймса.       Резко повернувшись, она, шурша юбкой, быстро вышла из комнаты. Вместе с ней за дверью, одиноко щелкнувшей замком, скрылся свет. Скоро шаги ее стихли. Комната обступила меня, протягивая из углов длинные руки теней. Слабое мерцание уличного фонаря проникало через стекло, более не закрытое портьерой. Оно избегало лишь одной области. Там, где над широкой кроватью в потолок был ввинчен вычурный светильник, от него до самого покрывала протянулась колышущаяся чернота. Без толку приглядываться к ней, ее контур расплывается. Зато если смотреть на подушку или спинку кровати, она обретает форму. Вытянутые пятна складываются в перекошенный силуэт человека. Он медленно поворачивается вокруг своей оси. Одно плечо выше, другое ниже, от шеи под свернутой под неестественным углом головы тянется полоса наверх. Что-то скрипит. Лицо с откинутой челюстью смотрит в никуда выпученными побелевшими глазами.       Это существо, или что оно такое, ничего не делает. Его нельзя коснуться. Брошенная в него ваза пролетела насквозь и разбилась о стену, за что с утра пришлось выслушивать нагоняй. При свете оно исчезает, его не видно. Ощущение его присутствия слабеет, если зажечь огонь. Но жечь свечи или лампу ночью не разрешается. Под ковром, где одна половица отходит, в тайнике лежат спички и связка свечей, но их запах не выветрится до момента, как утром придут. Тогда жди нового выговора и порции розог — ведь один раз со свечой в руке уже поймали.       Оно распространяло вокруг волны неприятного холода. И мерзкую, хоть и слабую, вонь.       На кровати, какой бы мягкой она ни была, нельзя спать, если над ней болтается подобное. Отступаю к окну, устраиваюсь на полу и кутаюсь в портьеру. Вряд ли получится уснуть. И не потому, что на дворе зима, и даже толстая ткань шторы не способна согреть. Просто в ушах стоит тихий скрип веревки.       Страшно.       Почему только я вижу это?..       — Нет, вы посмотрите только. Гадкий ребенок. Сказано же, нельзя спать на полу!       Я и не помню, как заснул. Служанка молча подняла меня за руку с пола и откланялась, оставляя меня наедине с бледной дамой и невозмутимым темноволосым человеком. Дама и сегодня оставалась в светлом платье, а мужчина пришел в брюках и рубашке с жилетом поверх. Последнюю реплику произнесла женщина, входя в мою комнату.       — До меня дошли неприятные новости, Финн Джеймс, — спокойно проговорил человек, закладывая руки за спину и подходя к окну. Он осмотрел покосившийся карниз, обвисшую портьеру, выглянул в окно на улицу и повернулся лицом ко мне. — Ты снова взялся за старое. Сочиняешь странные и даже жуткие истории и пугаешь ими не только прислугу, но и собственную мать. Зачем?       Он говорил спокойно, но с такой угрозой, что все холодело внутри.       — Он с самого рождения такой, ты ведь помнишь? — зашептала женщина, а потом ее лицо сморщилось и она всхлипнула. — За что мне такое наказание?..       Человек глянул на нее, снова на меня. В их присутствии нужно стоять и помалкивать. Когда женщина ушла, прикрыв дверь за собой, мужчина подошел ко мне, присел рядом и заглянул в лицо. Он оставался все таким же спокойным. Равнодушным. Ни единой эмоции.       — Урок первый, — сказал он. — Врать надо так, чтобы никто не понял. А если понял, то оберни это в свою пользу.       И он собственноручно всыпал мне розог.       Длинная лестница в несколько пролетов. Зато тут можно прыгать через ступеньки и кататься на перилах, не то что внизу. Там лестницы куда здоровее, особенно винтовая, но кто даст прокатиться, когда ее полдня полировали. Спускаюсь с мансардного этажа, куда меня переселили после того случая с висельником в моей комнате. Снизу кличут, мол, скорей, скорей. Пфе.       Ведут встречать каких-то родственников. В сотый раз слышу «не делай глупостей», «не говори ничего странного». Не чешись, не вертись, не чихай, не моргай. А главное, помалкивай. Все домашние смотрят как на заведенный часовой механизм, готовый рвануть в любой момент. Смехота. Вы бы не глазели так. А то дождетесь же.       Вокруг одни колени да юбки. Над головой рой голосов. Отворяются двери, и входят дама, джентльмен и какой-то мальчик, по виду мне ровесник. И это единственное, что оказалось у нас общего. Мне так хотелось высунуть язык. Он был весь отутюженный, прилизанный, похожий на начищенный медный чайник.       Они садят его за стол на мое место («уступи гостю»), а я остаюсь с краю. Среди людей, которых не знаю и знать не хочу. Они задают тупые предсказуемые вопросы и так бесят. Постепенно они начинают игнорировать. Они не могут понять, серьезно я отвечаю или издеваюсь над ними; их сомнение проступает на лице, прикрываемое фальшивой улыбкой.       — Сколько тебе лет?       — Говорят, что уже восемь.       Напряженный смех. Переглядки.       — Ты хорошо учишься?       — Пожалуй. Лучше всего мне удается просидеть без еды два дня в чулане, когда отец думает, что я ему вру. Или не кричать, когда порют.       Молчание. Смешок. Кто-то неловко кашляет. Они отводят глаза, немо спрашивая друг у друга, что происходит.       — Я слышал, что у тебя есть особые способности, — говорит один джентльмен. Он смотрит выжидательно, не враждебно, но с каким-то странным затаенным чувством в зрачках.       — Я вижу мертвых. В этом доме их пятеро. Один постоянно хлопает по ночам форточкой и мешает мне спать.       Первая половина этого заявления была чистой правдой, а вторая таким же чистым враньем. Взрослые натужно смеются и оставляют в покое, прикидываясь, что меня больше здесь нет. Они все любят так делать. Когда не знают, как дальше поступить, они притворяются, что проблемы не существует. Некоторые захотят и тебя убедить, что ее нет.       Я мог говорить что хочу, пока мои родители кудахтали вокруг гостя и лучились довольством на каждый его ответ. Похоже, им позже никто не сказал, что я наболтал на обеде. Они сосредоточились на своем племяннике.       — Том, хочешь пудинг?       Я обычно воровал пудинг на нашей кухне.       — Том, смотри, какая красивая книжка.       От меня запирали на ключ шкаф с книгами. Выдавали их учителя, когда приходили. Правда, никто не знает, что я могу открыть замок булавкой.       — Том, пойдем, я покажу тебе, какая у нас фамильная коллекция оружия.       Мне велели забыть о том, что такое оружие. Поэтому я метаю ножи сам во все, куда они могут воткнуться. Еще ни разу не поймали. Хотя выпороли за испорченную деревянную панель на первом этаже.       — ФИНН ДЖЕЙМС! Где кинжал твоего дедушки?!       По коридору приближаются шаги. Размашистые и тяжелые, а рядом с ними быстрые и легкие. Они врываются в комнату, где я должен чинно сидеть с матушкой и прикидываться, что читаю заумную книгу, которую едва понимаю. Это книга-на-дежурный-случай, которую дают мне в руки, чтобы казался умнее и прилежнее. Обычно она валяется в корзине под шитьем и ее никто не читает. В гостиной кроме нас сидит тетушка.       — Может, это все же не он взял? — робко спрашивает Том. Этот слизняк! Он вчера подлил под мой порог воды, а та же замерзла за ночь. Я чуть не улетел с лестницы.       Вечером другого дня он притащился с какой-то новой игрушкой, что ему подарили. А я как раз лез в окно, чтобы погулять.       — Я все расскажу, — бесстрастно предупредил он.       — Рассказывай, — ухмыльнулся я ему. — Но я в долгу не останусь.       — Я тебя не боюсь.       Охота была на него время тратить. Он рассказал. На следующее утро за завтраком. Чинное спокойствие папаши мне не понравилось. Когда мы закончили, он клещами вцепился в мою руку и велел нести розги. Вырваться не вышло. Он накрепко прижал меня коленом и отхлестал по спине у всех на глазах.       Том, выглядывая из-за материнской юбки, хихикал в кулак. А потом жалобно попросил перестать.       Этот дурак даже не запер комнату. Я легко попал к нему ночью. Такому хиляку и угрожать-то смешно. Я его разбудил и сказал, что он трус и дерьмо собачье и что за ним придет мертвец, я предупредил.       Делов-то. Взять штуку, из которой появляется призрак, и переложить в другое место. Главное, иметь при себе железо. Деревянный ящик для приправ, давно стоящий без дела. С наступлением ночи он начинает светиться и источает странный холод.       Я ждал под дверью. Мне было известно, что происходит за ней: из ящика просачивается белесая дымка. Она складывается в фигуру человека и делает вид, что готовит что-то. Может, этот говнюк ее не увидит, зато почувствует обязательно. Когда рядом привидение, хочется спрятаться подальше.       Дождавшись, когда из-за двери донесутся тихие рыдания, я вошел. Том сидел на кровати и трясся, закутавшись в одеяло с головой. Он стих, когда услышал звук открываемой двери и мои шаги.       Призрак колыхался совсем рядом с ним. С моим появлением он обратил внимание на меня тоже, но я предупредительно выставил вперед нож. Подойдя вплотную, сдергиваю с него одеяло — вот умора, чуть не завизжал, как девчонка. Он так испугался моего ножа, что свалился с кровати. Посмеиваясь, я спросил:       — Ты видел его?       Хнычет. Размазывая сопли по лицу, говорит:       — В зеркале… какая-то штука… белая.       О, прекрасно.       — Страшно?       Пищит. Призрак плывет над кроватью, распространяя вокруг волны холода. Том не видит его, но ощущает. Задыхаясь, он на четвереньках бежит ко мне и чуть ли не жмется к моей ноге. Привидение грустно зависает в паре шагов от меня при виде железа.       — Хочешь, чтобы я помог тебе?       Плачет.       — Тогда умоляй.       С тех пор он смертельно бледнел всегда, когда видел меня, но однажды столкнул меня с лестницы. Вот это больно так больно, костями ступени пересчитывать. Переломал несколько ребер и руку. Его счастье, что уехал. Не знаю, чтоб я с ним сделал.       Полутемный вагон слегка покачивается, катясь по рельсам. За окном плывут фонари и станции. Едва-едва можно что-то рассмотреть. Утыкаюсь носом в стекло и провожаю глазами далекие теплые огоньки городков и деревень. Хоть и сидишь на койке, а все равно дрожь тяжеленных колес где-то под полом ощущается.       — Финн, сядь как положено, — велит мать, утирая руки платком после мытья.       Скукота.       — И не смей с таким вызовом смотреть на меня, — строго говорит она.       Уфф, утомительно. Ну ладно. Посмотрю в окно, хотя с расстояния в нем одно отражение купе видно. Со стороны доносится вымученный вздох.       — Да что же это такое. Финн Джеймс, где твои манеры? Почему ты позволяешь себе отворачиваться, когда я с тобой говорю?       Не поймешь этих взрослых. То смотри, то не смотри… и вечно одни правила-шмавила. Так говорит кухонный мальчишка. Я подарил ему охотничий нож, который лежал и пылился в старом серванте, а он за это таскает мне пирожки с малиной. Он с тем ножом лихо обращается. Хоть какое-то применение, а то валялся без дела, сколько я себя помню.       — Финн, ты меня слушаешь?.. — в голосе матери послышались грозовые нотки.       Она сдвинула тонкие брови, ее губы неприятно изогнулись. Она собралась, похоже, опять меня отчитывать, но в дверь купе постучали. Ей пришлось ответить. Дверь отъехала в сторону и впустила внутрь проводника с тележкой, груженой едой. Вкусно пахнет.       Он ставит чашки и разливает чай, но почему-то на два стакана. Слабо побрякивают серебряные подстаканники. Свет в купе мигнул.       — А он не будет чай?       Проводник пытается спрятать ухмылку в усы. Мать удивленно смотрит.       — Боюсь, что нет, молодой человек… — начал проводник, приподняв фуражку.       — Я не о вас. С нами едет еще один пассажир, почему вы его не обслужите?       Странные взрослые, вот правда. Я показываю пальцем, а они не видят. Ведь в уголке сидит джентльмен, опираясь обеими руками на трость. Он ни слова не сказал, и вообще просто смотрит перед собой и молчит. Непонятный какой-то, но это же не значит, что его надо игнорировать.       — Что? — изумляется мать. — Здесь никого нет.       — Ну как же!       Пришлось его описать. Я говорю, а у проводника глаза все больше и больше, лицо все бледнее и бледнее. Из его пальцев выскальзывает молочник и разбивается об пол, разбрызгивая вокруг белую жидкость. Он и моя мать тупо смотрят на молочную лужу в осколках, потом в угол.       — Прошу прощения, мадам… здесь и вправду такой пассажир, — сбивчиво заговорил проводник, неловко пытаясь собрать осколки. Потом его взгляд, полный суеверного ужаса, возвращается ко мне. — Но он умер.       Матери стало дурно, мы сменили купе, а наутро она притворялась, что ничего не произошло. И строго следила, чтобы я никому ни словечка не говорил про случай в поезде.       — Это тот самый…       — Смотри…       — Ага, вижу-вижу. Этот чокнутый?       Шушуканье.       — Эй, ты.       Подходят все вместе. В одиночку, видимо, страшно. Кто постарше, кто помладше. Смотрят, ждут, переглядываются.       — Вам погадать? — спрашиваю. — Хотите знать, кто умрет первым?       Я, конечно, такого не умею, зато их лица, когда я это сказал, бесценны. Сложно не засмеяться. Каждый раз одно и то же. Сначала берет верх любопытство и самоуверенность, что уж они-то выведут на чистую воду, подловят. Выставят на посмешище. Но дудки. Я дважды на одну уловку не попадаюсь.       Первый раз — и последний — это случилось полтора года назад, на каком-то другом приеме у очередной важной шишки из списка знакомых моих родителей. Они пришли сами и предложили поискать привидение в большом старом доме.       Мы начали с подвала. Но там были только старые слабые и скучные тени, про них я даже не стал говорить. Зато эти дураки горазды были себя сами напугать. И меня пытались. Старый прием. Мы подурачились, приложились к какому-то бочонку с вином и пошли на чердак по длинной лестнице со старинными коваными перилами. Через большие витражные окна сюда проникал свет луны, и мы делали из своих силуэтов смешные тени.       — На чердак нельзя ходить, — вдруг шепотом доложил братец. Его сестрица рядом, близняшка, моргнула.       — Никто не узнает, — говорю. Они переглянулись. — Слово?       — Слово, — кивают. Два круглых лица, большие темные глаза и блестящие темные волосы.       Чердак закрыт, вот умора, всего лишь на засов. Отодвинуть — плевое дело. Через маленькие окошки пробиваются пучки света, в которых пляшут на старых досках комья пыли. Залезаем, осматриваемся. Сундуки, занавешанные шкафы и зеркала. Кривоногие вешалки, похожие на старые мертвые деревья.       — Апчхи!       Невольно подпрыгнешь, но я такого давно не пугаюсь. Пока пусто, хотя и жутковато. Идем медленно, заглядываем в каждый темный угол. Я иду первым, а эти за мной, держась друг за дружку.       — Здесь ничего нет, — говорит мальчишка. Его бархатный черный костюм покрылся художественными полосами застарелой пыли.       Едва он это сказал, по всему чердаку раскатывается «бух». По спине ползут мурашки, пальцы холодеют. Достаю нож и крадусь дальше. За громким ударом, или даже лязгом, мне послышался стук чего-то тяжелого по доскам, словно покатился кочан капусты.       — Ой, как холодно, — пищит девчонка.       — Пойдем, а, — вторит ей брат. — Финн?       — Струсили? Ну, ждите здесь. А я посмотрю.       Но им слишком страшно оставаться одним, поэтому идут следом. Становится холоднее. Выглядываю из-за треснувшего клавесина и вижу сундук. Очень старый, окованный металлом, с тежеленной крышкой, покрытой узорами. И без замка. Холод источала эта штука. Но я ничего не вижу.       В спину пыхтят.       — Ну, что там?       — Пойдемте отсюда, — хнычет девчонка.       Как бы в ответ на ее слова крышка сундука откидывается. А внутри никого. Ничего себе. Проходит несколько секунд, и сундук захлопывается.       — Там кто-то спрятался, — говорит мальчишка. — Сходи посмотри, Финн.       — Чшш. Еще чего.       Сундук вновь раскрыл свою пасть, лязгнул, и вдруг как попрет на нас. Заорав, мы кинулись наутек. Вокруг все дребезжит. Предметы оживают. Приходят в движение. Шкафы звенят стеклами, вешалки падают поперек дороги, в воздух взмывают мелкие вещи и летят, летят, разбиваясь у наших ног, цепляя за волосы и одежду. Мне что-то прилетело между лопаток, да так сильно, что лечу рыбкой вперед.       — Эй, стойте! Подождите меня!       Черт возьми, как страшно. Сундук ползет, ползет по полу следом за нами. А эти двое убежали вперед и не видят, что на них готов рухнуть старый сервант. Он опасно накренился, зацепив потолочную балку.       — Стойте, идиоты! Убьетесь же!       Кидаются вправо, влево, потом обратно. Поднявшись, едва успеваю увернуться от сундука, а тот несется прямо на братцев-кроликов. Они визжат так, что дребезжат стекла, орут «помогите». Деваться им некуда, шкаф рухнул, а с другой стороны сундук. Он лязгает, лязгает крышкой. Я к нему сзади и прыгаю. Придавил. Так я подумал.       А потом она распахнулась, да с такой силой, что меня швырнуло в воздух, я треснулся головой. Лицо стала заливать кровь, а от боли я несколько мгновений вообще почти не соображал.       Вот только тогда появились тупые взрослые. Слуга услышал грохот, доложил, и вот тут уже целая толпа с огнями, с оружием и перекошенными лицами. Шум, гам, что-то бьется… нас тащат вниз. Близнецы захлебываются слезами и не могут сказать ни слова. Лишь когда мы оказываемся далеко от чердака, их прорывает.       — Ну, что случилось? Почему вас туда занесло? — спрашивают их.       — Мы не хотелиии! Это все он! — тычут в меня пальцами, прячут глаза и лица в материнской юбке.       — Значит, вас заставили?       Заходятся в рыданиях.       — Даааа, — хнычут почти хором. — Он нарочно, нарочно! Он нас хотел напугать!       Тихо ахнула моя мать. Отец хранил гробовое молчание, но я ощущал бурю, которую оно предвещает. Нож в моей руке, кровь на лице. Им все понятно. Я стою и зажимаю рассеченную бровь рукой. Десять пар глаз смотрят на меня с ужасом и отвращением.       — Он опасен.       — Таких сумасшедших надо держать взаперти! Вы видели, какой разгром устроили?       — Как можно выпускать его за порог?       — Да это дикий звереныш, а не ребенок!       — Вы вообще пробовали показать его врачу?       — Чуть не убил наших детей!       — Прошу вас, давайте обойдемся без полиции…       Домашний арест. Ну да. Жесткий режим. А если прикинуться совсем паинькой, тебя не запрут в чулане, когда будут гости.       — Не умничай, — обрывает самый старший. — Говорят, ты призраков видишь?       — И слышу, — улыбаюсь.       Лыбятся, хотя пытаются скрыть.       — Докажи.       Легко. Хотя охота была доказывать что-то таким, как вы. Но на сей раз мне повезло, здесь есть дух, и совсем недавний. Его слышно и видно даже при слабом свете лампы.       — За тобой, — начал я, и парнишка быстро обернулся. Он не видел, но я знал, что в нескольких шагах колышется контур тени, которая раз за разом плывет над паркетом, поскальзывается, падает, разбивает голову, разбрызгивая вокруг ее содержимое. — Есть кусок пола, который заменили не очень давно.       Переглядываются. Ищут подтверждения. Кто-то из них точно в курсе. Да, в курсе.       — Потому что на ней споткнулся старый лакей Грегори, когда нес чай с булочками мадам Ласетт. Поднос полетел вон туда, — показываю пальцем, — а мозги — вот туда. Лакей расшиб себе голову. Слышали когда-нибудь, как бьются кокосовые орехи?       Они скривились, и несколько девчонок сказали «фу». Я перефокусировал взгляд на призрака, который пересекал холл по направлению к столовой. Стуча пальцем по подоконнику с такт его шагам, я проследил, как он в сотый раз падает. Скептики следили за мной.       — Знаете, почему он еще здесь? Потому что кусочек его черепа остался под полом.       Руками отодвинув их в стороны, я прошел вперед и остановился возле половицы, которая в самом деле смотрелась новее. Стукнул по ней ботинком.       — Здесь.       Зябко поведя плечами, я добавил, что стоять на том месте холодно. Старший, с которым я и разговаривал, усмехнулся, оттеснил меня и стал сам. Его пробрало спустя пару мгновений: он видимо задрожал и быстро шагнул в сторону. Каждый хотел попробовать; и они пробовали, пока я не сказал, что холоднее всего тому, через кого прошел сам призрак.       — Видит…       — Да что видит, даже разговаривает.       — А еще может заманить и оставить в ловушке.       — Ты в это веришь? Все сказки.       Болтайте-болтайте, кумушки, я вас запомнил. Взрослым до нас дела нет, пусть обсуждают свое и кривляются, нахваливая хозяйское вино. В потайном кармане куртки у меня спрятан маленький нож, так что сегодня каждый в свой черед останется без штанов. А кто-то и без косичек. Буэ, глаза б мои не глядели на эти розовые оборки.       Мимо проплыла девочка в пышном платье. Ее волосы, завитые в бараньи кудряшки, подпрыгивали, когда она звонко отбивала каблуками по полу. Остановившись по дороге, она обернулась, поджала губы и с отвращением выговорила:       — Не хочу, чтоб такой, как ты, смотрел на меня.       Я глядел на нее, не моргая. Ее упрямо выдвинутый подбородок дрогнул. Я усмехнулся. Ее передернуло. Резко развернувшись, она ретировалась. Ха-ха-ха. Так-то. Боитесь? Правильно. Мало боитесь. Скоро при виде меня будете робко опускать глазки.       В щель через приоткрытую дверь видно, как человек в аккуратном, но далеко не новом сюртуке ставит чашку обратно на блюдце. Глубоко запавшие глаза выжидающе, пожалуй, даже осторожно смотрят на хозяина. В комнате царит полумрак. Ее освещает лишь пламя камина.       — Если вам будет угодно, — вкрадчиво начал он, — я возьмусь за его обучение. Потому как это редкий Дар…       Грохот и рычание:       — Убирайтесь! Это не дар, а проклятье!       Под окнами очень удобно растет старая яблоня, которую сажал старик Флеймс, и потому ее жалеют рубить. И даже спиливать ветку, по которой так сподручно забираться в дом. С нее на карниз, с карниза в уборную, а оттуда по толстым коврам коридора к себе наверх, в мансарду.       — Откуда ты возвращаешься таким непривычным способом, Финн Джеймс?       Прямо на моем пути в открытом окне силуэт в белой рубашке. В темноте белеет лицо, а на нем чернеют глаза. Тело сковало, но скорее по привычке. Я уже не боюсь тебя так, как раньше. Смотрю на него и прикидываю пути к отступлению. Сейчас еще не холодно, и я могу даже переночевать на улице…       — Если тебя тянет водиться со всякими отбросами, — сказал человек, — то с ними твое место.       Сырая темная улица, банда подростков с угрюмыми лицами и самодельной заточкой за пазухой. Они хотели выбить кошелек, но им удалось лишь оторвать медные пуговицы с куртки. А еще заработать несколько свежих ножевых ран, пусть и легких.       Отбросы и есть отбросы, кто спорит. Они — разные — успели меня отпинать не единожды, прежде чем до меня дошло, как с ними общаться. Зато они понимают с первого раза. С ними можно договориться. Кто сильнее, тот и прав. Нет человека — нет проблемы. Ничего не слышу и ничего не знаю, а что знаю, не скажу, пока не дашь что взамен. Все просто.       Веселее всего убегать с ними от полиции. Они не знают, какие странные штуки я вижу, а иногда и слышу. Хотя и считают, что я с прибабахом, потому что полностью игнорировать видения трудно.       Чудно. Мне дали официальный карт-бланш. Правда, за пределами дома. Но там осталось кое-что, что я хочу забрать. Поэтому моя воля чутка подождет.       Он закрыл окно изнутри. И все остальные, до каких я мог добраться, тоже. По дождевой трубе лезу до мансарды. Скобы шатаются, некоторые отходят. Но, черт возьми, интересно. Смогу ли долезть или не выдержит?..       Выдержала. Мансарда тоже заперта. Нарочно, конечно. Забираюсь на крышу, иду по коньку к дымоходу. Огонь в камине моей комнаты не разожжен, но не видно ни зги. По-другому не попадешь, лезу через трубу, вниз, вниз, пока не срываюсь и, обдирая локти, падаю. Вывихнул лодыжку. Зато куда мне надо я попал.       После этого они неделю притворялись, что меня нет.