1218

В нигредо человеку кажется, что на его глазах мир разваливается на части, особенно болезненно он переживает кажущуюся нескончаемость нигредо. Будущее видится смутным и беспросветным…*

Она с трудом подняла тяжелые веки. Те так сильно болели, будто ее били по лицу. Кто-то отвернул лампу от лица, прикрывая ее ладонью, и бледный свет ускользнул, оставляя перед глазами серые тени на потолке. Она чувствовала себя тяжелой и поломанной, но не помнила, что произошло. Через минуту тяжких раздумий и молчаливого диалога с собой она вспомнила Стива. Хотела спросить, где он, где все, хотела крикнуть, но, когда открыла рот, раздался только ветер, будто она потеряла голос. Связки были слабыми: она чувствовала, как все внутри напрягается, но ничего не происходит, будто разболтанные мышцы не хотели просыпаться. — Тихо, — раздался голос над головой, — чшш. Не волнуйся. Все хорошо. Все хорошо. Говорили по-русски, и это было первым, что неприятно кольнуло в бок. Следующее, что она осознала — тело не двигается. — Ты очень слабая. Лежи, не переживай. Ты очнешься до конца. Все хорошо. Она с трудом повернула голову, и в поле зрения попала еще одна кровать с небрежно накинутым на нее белым покрывалом. По комнате расстелился серый влажный свет — на улице, видимо, было пасмурно. Больница. Перед глазами была медсестра, которая смотрела с нежностью. Это дом. И тут она впала в панику. — Тихо, тихо. Тихо, — повторяла женщина, вскакивая на ноги. Сестра бормотала себе под нос, кидаясь то к аппарату рядом с ее головой, то обратно, но боялась трогать. Девушка же не могла понять, где ее голова, а где — тело, будто была вне его, но одновременно во всем существе была такая невыносимая тяжесть, будто душу прижало бетонным блоком. Она снова попыталась заговорить. — Связки, — сестра дотронулась до своего горла, — связки слабые. Ты заговоришь, но надо подождать. Все будет хорошо, — снова повторила она, выбегая из палаты. Она снова повертела шеей. Картинка менялась, но мышцы не отзывались. Если бы это была полная парализация, она не могла бы открывать рот и крутить головой, так? Но комната двигается, значит — двигается она. Значит, это не паралич. А остатки сна. Она не помнила свое имя и свое лицо. Все вокруг было грязно-белое. Через какое-то время вошел врач, только чтобы увидеть беспокойные конвульсии в кровати. Она дергалась телом, не шевеля конечностями. Проснулась и пыталась двигаться, но забыла, как. Она шипела от злости, и глаза слезились. Каждый раз, когда она моргала, ресницы заново склеивались, — на них, наверно, был целый слой гноя. Никто даже не прочищал ей глаза?! — Если ты продолжишь дергаться, я вколю тебе лоразепам, — строго сказал врач. У него были седые усы и лицо в морщинах. — А-а-а, — простонала она со злобой. — Вот так, да? — он покивал, — ну, с возвращением. Сестра передала ему шприц. Она собрала в кулак все силы, которые были в млеющих конечностях. Кричать хотелось еще и от этого отвратительного чувства в млеющих ногах; а глаза были выпучены от шока. — Вот как раз дождешься матери, — устало проговорил он, поднося шприц к ее руке. Она дернула ею, безобразно ударяя мужчину по ладони, но тот вовремя успел отдернуть шприц. — Держи, — нетерпеливо сказал он. Женщина обошла кровать с другой стороны, наклоняясь над телом. — Стив, Стив, Стив, Стив, — яростно шептала она. У нее был миллион вопросов, и она знала, что именно на этот из всего миллиона они не смогут ответить — и тем сильнее их ненавидела. Они даже не знают, кто такой этот Стив. Именно поэтому она продолжала шептать его имя, глядя в обеспокоенное лицо этой женщины. Как они смеют такое вытворять. Какое право они имеют так насиловать человека… Пока снова не погрузилась в темноту. _________________________________________________ Тяжелее всего было проглотить две вещи: несчастная девица все вспомнила. Поездку к Питеру, как Хэппи рассказывал, как проламывать кулаком стену, супермаркет и звонок Стиву. Никто не поверил бы, если бы ей пришло в голову рассказать. Второе: смотреть на маму. Она так съежилась под давлением времени и горя, что едва ли не походила на старуху, хотя ей было сорок семь. Ее мама. С серыми глазами и острым маленьким подбородком; пританцовывает за готовкой; стрижка как у Мирей Матье. Сейчас ее волосы заметно поседели, и торчали в разные стороны, глаза впали, а кожа на щеках обвисла, будто она голодала и не спала. Она смотрела на дочь так несчастно, так забито, будто та не проснулась, не вернулась к ней — словно она ожидала, что девочка вот-вот заново умрет. Как будто она была виновата. Когда она смогла встать с кровати, подошла к окну, выглядывая наружу, и даже поняла, в какой больнице находится. Перед зданием шла стройка. Пространство пустыря — раскуроченной коричневой грязи — было огорожено ярко-синим жестяным забором. Деревья стояли голые. Сказали, что она пролежала в коме три месяца. У нее даже отросли волосы. Привкус тухлятины было не убрать изо рта несколько дней, сколько раз бы она ни требовала чистить себе зубы. Она подрывалась идти в ванную комнату сама, но рука не держала щетку. Она повисала на раковине, всхлипывая, а медсестра умывала ей лицо и ловила текущие слюни. Увидев в зеркале свое бледное, ничего не выражающее лицо овоща и слипшиеся темные волосы, девица вообще наклонилась лбом к раковине, чтобы размахнуться и хорошенько удариться, — но ее вовремя поймали. Мама сидела у кровати в кресле как привидение, закрыв одной рукой лицо. Вместо того, чтобы убивать всех Мстителей, он просто закинул ее обратно домой. — Мы думали… что тебя уже пора отключать, — тихо сказала мама. Она криво присела на постель, укладывая руки на колени. Она не знала, как сказать, что не помнит, как ее зовут. Никто почему-то не звал ее по имени. А может, они его называли, но он пропадал в шуме и не доходил до ушей. Ей сказали, она выжила чудом. Сказали, что ее помотало по вагону, когда тот сошел с рельс, и что ее нашли под завалом из тел. Мол, все упали в кучу, и она оказалась аккурат в центре, в месиве из покойников — это и спасло. Когда разбивается самолет, детали и тела раскидывает на километры, но тут закрытый тоннель, и ничего не взрывалось, поэтому все детали, куски металла и люди просто проехались вглубь по инерции, — и остановились. Она молча слушала. К ней вернулось привычное чувство безразличного удивления, если такое случается с людьми. Она хотела сказать, что была на Земле 199999, а не в тоннеле. Что Демон вернулся. Но мама даже не знала, кто он. Слышала его имя — тысячи, миллиарды раз — но даже когда дочка говорила ей напрямую, не понимала, что он делает. От шока безымянная девица захлопнулась как устрица, и могла только держать свои руки на ее ладонях, впитывая ее тепло. Смотреть на нее не было сил. В голове было пусто. — Мам, я живая, — напомнила она. Та подняла глаза. — Я вернулась. Она быстро закивала, и ее лицо сморщилось. Она потянулась вперед, обвивая тоненькую шею руками, и та вскрикнула от боли: потянутая мышца. После этого ее еще и одели в ошейник. Серьезно, она даже не плакала. Каждый раз, когда она выглядывала в окно, ее охватывал такой шок, что она забывала дышать. Глаза вылезали из орбит, пока она вглядывалась в землю и площадку стройки, пытаясь понять, реально ли это. Она щипала себя за ногу, чувствуя острую боль, рассасывающуюся импульсами, смотрела на красное пятнышко на коже, и чувствовала себя живой, уставшей, и не было ничего реальнее этого грязного стекла, этого октябрьского воздуха, сорвавшего все листья с деревьев, и этих тихо свистящих ламп на потолке. Мозг был в полном порядке. Она пыталась вспомнить свое имя. Примеряла все по очереди, но ни одно не ощущалось похожим; все звучали как пустые звуки. Какую-то женщину дальше по коридору постоянно звал сын, но та была глуховата, и ей кричали: Елена! Может, Елена? Елена Елена Елена Елена Елена. Темно-зеленое, пластиковое, искусственное как цветы для кладбища, прохладное. Не то. Была еще тут какая-то Ксения. Плетеное, ярко-красное, с тонкими белыми прожилками. Не то. Елизавета. Фиолетовое, надувное имя, скрипучее, но тяжелое как меч. Совсем не то. Ирина. Желтое. Лариса. Голубое. Евгения. Медное. Анна. Солнечное. Анастасия. Сиреневое. Мария. Бледно-красное. Вязаное. Может быть, у нее не было имени. На теле не осталось никаких синяков, — если только пара глубоких шрамов, уже затянувшихся. Пока она спала, все прошло. Никаких больше синяков на ребрах от металлических пальцев, ушибов, желтых и фиолетовых разводов на коленях, и побитых костяшек. Да, когда ее привезли, она представляла собой кошмарное зрелище. Лицо в крови, все отбито — чудом ничего не сломано (спасибо трупам еще раз). Счастливица лежала в сплетении их тел как в коконе — повезло, родилась в рубашке — сказали они. Она задирала рубашку, трогала живот и спину, смотрела на чистую бледную кожу и не понимала, куда все делось. Фантомная боль жрала тело изнутри, но ее было не зафиксировать рентгеном. У нее все болело от сражения, от драки, от того, что она пару раз пролетела по полу, — но ничего не было. В конце концов, она провалялась три месяца — за это время все затягивается и заживает. _________________________________________________ Приезжал отец. Приезжали родственники. Приезжали друзья. Она испытывала чувство вины за то, что не могла дождаться, когда они все уйдут. Но дело было не в них — дело было в том, что в голове росло непонимание, как непонятно где чешущаяся кожа, и ты вскидываешься, ищешь, скребешь ногтями, но оно все не уходит. У нее постоянно что-то вылетало из головы, и она замирала на половине предложения, не договорив. Она разговаривала с ними, спускалась во двор больницы, прохаживаясь там в халате, слушала их, лежала в кровати, смотрела, как тела на стульях менялись, а лица оставались все теми же. Некоторые плакали, другие держали ее за руку, третьи молились, закрыв глаза. Все они были серые, какие-то неживые, потому что она торопила мысли, захлебывалась истерикой внутри, внешне оставаясь совершенно спокойной. Приезжали одноклассники, бывшие коллеги. Все они иронично казались сном, ведь все убеждали ее в том, что она наконец пробудилась. Она не чувствовала ничего. Она спешила разобраться, но бежать было некуда и спрашивать было не у кого. Она спешила выписаться из больницы и рассказать маме, но могла сделать это и здесь; все равно не поверит. Ей нетерпелось встать на ноги твердо и выбежать на улицу, — только чтобы сориентироваться, где север и юг, и что она дома, и выхода нет. Все было кончено, она была дома, и видела своих друзей, и ее грызло чувство, чувство своей собственной неблагодарности и негодяйности, потому что она не могла заставить себя радоваться, что проснулась. Надо было кому-то рассказать. Но кому? И о чем она постоянно забывала? Может быть, мозг все-таки травмирован? Слабоумие медленно наступает. Она забывала, куда положила одежду, и где в ее палате туалет. Однажды она потерялась на этаже и не могла найти свою палату. На языке крутилось что-то, но она не могла вспомнить. Лицо постоянно саднило. ___________________________________________________ — Почему листья облетели так рано? Она сидела у окна, поставив локоть на подоконник. Мама собирала вещи в сумку. Ее выписали. — М? — В этом году очень рано. Сейчас же начало октября? — Да. — Почему уже нет листьев? Мама шмыгнула носом и передернула плечами, ничего не ответив. Ее в сотый раз за день захлестнуло волной вины. Рядом с матерью это происходило постоянно, всю жизнь. Стоило почувствовать себя плохо — она начинала шмыгать и дергать плечами, и выглядеть несчастней всех. — Прости меня, мам, — сказала девица. — За что? — За то, что меня не было так долго. Она подошла сзади, аккуратно обнимая ее за голову. Девочка обвила руками ее пояс, прижимаясь. Ее будто разрывало на две части. Половина орала, что она просто не могла, не имела права целый месяц торчать на Земле 199999 и так искренне наслаждаться жизнью, пока мать думала, что она умерла. Вторая половина орала так же громко, что она даже не знала, как вернуться, и что все оно того стоило. Если бы кто-то вздумал пытать ее, этот вид пытки был бы самым изощренным. Чувство вины и фантомная боль. Из всех ее затянувшихся увечий белые шрамы на руке бросались в глаза быстрее всех. Она не думала об этом; ей не надо было. Он всегда был в голове, где-то под коркой, где-то в затылке. — Ничего, все будет хорошо. — Вы все продолжаете это повторять, — вырвалось у нее. Мама чуть отклонилась, чтобы заглянуть ей в лицо. — Мам, где мой айпод? Я пыталась его найти, нигде нет. — Он разбился в метро, — сказала мама. Она пожевала губу. — Давай купим тебе новый. Она пожала плечами. Кира? Бордовое. Ольга. Перламутровое. Валентина. Клеенчатое. Кристина. Красное. Любовь. Черное. Марина. Малиновое. Это была не иллюзия и не накручивание себя: осенью город действительно становится серым. Днем и ночью прослойка неба висит в сером, тяжелом, тучи накреняются прямо над землей, и в лужах отражаются стальные монотонные полотна, а серые дома встают в ровные, режущие глаза ряды, геометрически скучные, однотипные, как слепые глаза. Голые деревья. Раньше она находила своеобразную красоту в этих оттенках серого. Но на фоне такого неба даже серебряная вспышка будет не видна — она утонет в слоях туч, пронесшись незамеченной. Она старалась не смотреть по сторонам, покинув больницу. Конечно, никто не предоставил машину — с чего? — и они поехали домой на автобусе. В метро мама отказалась спускаться наотрез, хотя она больше не боялась. Отец приехал подсобить с сумками, и всю дорогу до дома родители натужно стояли рядом, отвернувшись друг от друга, мама выглядела еще несчастнее чем прежде, и ей хотелось провалиться. Она не верила в это. Все было как во сне. Мама сказала, что этот эффект головы, обложенной ватой, от долгого сна. Сказала, она еще долго будет отходить от комы, ей будет казаться, что все вокруг — мир снов, нереальный и ненастоящий, что она бредит, хотя физически с ней все нормально. Сказала, ее переворачивали, расчесывали и стригли ногти, пока она спала. Чистили кожу и меняли одежду. Когда она увидела свой дом, какая бы то ни было уверенность пошатнулась. Ей показалось, она сходит с ума. В глазах мелькали разноцветные вспышки — синие, неоновые, и красные, огненные. Что-то жужжало. Вечером вырвало несколько раз, и в квартиру ее буквально затаскивало четыре руки. Наша девица училась жить всю свою жизнь. Иногда ей казалось, что все люди рождаются с какой-то инструкцией: делать все так-то и так-то, и только ей экземпляра не досталась. Дежавю? Кажется, где-то в начале мы уже говорили об этом. Пока все осваивались и испытывали волнения и любовь, она непонятливо озиралась по сторонам, то и дело натыкаясь на тени. Она училась быть самостоятельной, но ее постоянно перекашивало из одной стороны в другую, как неправильно слепленную пластилиновую фигурку. У нее были эмоциональные подъемы и периоды упадков, и эта бессистемная какофония настроений выводила всех из себя. Все вокруг были нормальные — жили, испытывали боль, искали свое предназначение, а ей не хотелось его искать, потому что она не испытывала нужды самоопределения. Она была всеми и никем. Она хотела оставаться метаморфозой. Ей казалось, что что-то не так, раз она не рвется к вершинам, и не ищет выхода своему потенциалу, и не хочет дергать звезды за острые концы. Она была замкнута внутри себя, находя там сокровища, влюбляясь в персонажей, а не людей, воюя свои войны молча, под одеялом, в одиночестве, решая все вопросы с Чарльзом и опираясь на его призрачную, но твердую руку. Она построила свой мир вокруг себя, а потом внезапно оказалось, что люди делают не так, — они выходят наружу и пытаются смириться с уже построенным миром, не возводя собственных замков. Они приспосабливаются к окружающим условиям, а не навязывают свои. Не ищут чуда за каждым кустом, а ставят реальные цели, и становятся счастливыми, по-настоящему счастливыми, с другими людьми. Она же всегда была поглощена своими приключениями и фантазиями, редко и с неохотой высовывая голову и разглядывая незатейливый и неинтересный, несправедливый внешний мир. В нем не было галактик. В нем не было никакой загадки. В нем не было супергероев. Он был обычным, пустым, шумным местом, в котором завывал ветер и кто-то постоянно норовил сбить с ног — и она не могла в нем существовать. Контакт с людьми вызывал острую привязанность или чувство вины. Отсутствие контакта делало ее изолированной. Ее хаос принимал монструозные размеры, если она показывала его кому-нибудь. И ничто, ничто в этом настоящем мире Земли 1218 не имело значения или практического смысла. Аварии и катастрофы происходили сами по себе, терроризм стал силой природы, стихийно накатывая на города, люди вели себя как хотели, и в их действиях не было никакого глубинного смысла; связи разрушались, машины ломались, дома сносились, а стены домов крошились. Потом им делали ремонт — и через десять лет они снова начинали крошиться. Поправки в закон не проходили чтения, и ничего не менялось, мода меняла лицо, поворачиваясь разными боками, и тонны информации скользили по узким каналам интернета, не привнося ничего нового. Этот мир был прост как дважды два, непритязателен и до дикого механичен, и все равно она не могла его постичь, ломала себе о него конечности, презирала его — вот он и презирал в ответ. Ей нравились прекрасные, скоротечные вещи — дождь, улыбки, песни, проносящиеся сезоны, свет ночника на стене, колыхающиеся листья. Творчество, создавшее хорошие вещи, которые рано или поздно неотвратимо забывались. Она цеплялась за эти скоротечные простые константы, постоянно срываясь и падая и едва-едва успевая цепляться заново. Ее неумолимо сбрасывало обратно. Может быть… с надеждой думала она, — может быть, вторичное путешествие через портал сильно покорежило работу мозга? Может, с каждым проникновением на другую сторону, немного тупеешь? Невозможно, чтобы такое перемещение не возымело эффекта на обыкновенный человеческий организм. Олеся. Кораллово-сиреневое. Диана. Фиолетовое с коричневой обводкой. Александра. Салатовое. Лилия. Синее. Екатерина. Красное с белыми краями. Нина. Бежевое. По жизни она была изломанной, тоскующей, взбалмошной катастрофой без амбиций и реалистичных мечт. Она отягощала мать, спотыкаясь о свои подводные камни и сбивая пальцы, а ведь та просто хотела сделать из дочери нормального человека. На Земле 1218 она четко видела, кем является на самом деле, без завышенной цветопередачи и хромакея: недобитой собакой, скулящей на обочине. Ей казалось, что она все выдумала, и это было пугающе похоже на правду. Никто не появлялся: ни тени на потолке, ни вспышки в небе. Все вернулось в обычную струю. — Рюкзак разберешь? — Потом, — она пнула куль от себя, к стене, — не хочу сейчас. В нем все вещи с того дня. Мама понимающе кивнула. — Ляг, полежи. Поспи. Вытошнив все, что в ней было, она без сил доплелась до своей комнаты. Занавески были отдернуты, и ее заливал седой осенний слабый свет. Как будто Солнце догорело, и до Земли теперь долетает только пепел, и скоро наступит вечная зима. Мама тихо отошла, отправляясь к себе или на кухню — какая разница — а она прошлась по комнате, стараясь не смотреть на стены. Наконец, она сделала вдох и перевела взгляд на цветастые обои. МОГУЧИЙ ТОР! БЕЗУМНАЯ БОМБА — ОНА МОЖЕТ УНИЧТОЖИТЬ ВЕСЬ МИР! НЕВЕРОЯТНЫЙ ХАЛК. ЖЕЛЕЗНЫЙ ЧЕЛОВЕК — СИЛА… КЛАССИЧЕСКИЕ ИКСМЕНЫ. НЕПОБЕДИМЫЙ ЧЕЛОВЕК-ПАУК! Она коснулась одним пальцем обоев, убеждаясь в том, что стена твердая. Потом положила всю ладонь, чтобы почувствовать холод бетона. Глухота. Это просто дорогущие обои, которые они клеили, матерясь друг на друга и наступая друг другу на ноги. Вот тут неровно сошедшийся шов — лицо Тора расползается, и один глаз выше другого. Наконец, в голове прояснилось, будто ее долбанули шокером: она дома. Реальность — здесь. Земли 199999 нет. Она была в коме, и ей снился красочный сон, в котором она делала все то, на что не способна на самом деле. Мир победил, она проиграла. Кома забрала у нее даже имя. Девица аккуратно села на колени; падать или сползать по стене она сейчас не могла себе позволить, потому что боялась снова сблевать — уже собственными внутренностями — и заплакала. Наконец, все начало выходить. Она вспомнила скрежет металла, и как ее бешено тряхнуло, а потом с силой ударило об пол. Кто-то упал сверху, и шея чуть не сломалась — она закричала, слушая хруст собственных связок. Нет ничего страшнее, чем лежать, чувствуя, как давление медленно усиливается, и не иметь возможности себя спасти. Ждать, когда шея сломается, и она умрет под весом чужого тела. Эта тянущая, рвущая боль… __________________________________________________________ Они с мамой разговаривали рвано, приглушенно, обычно на кухне. Та заваривала кофе и варила рис и картошку. Нерадивая дочь ненавидела рис и картошку. Но они были полезные, так что приходилось есть. Сейчас, правда, ни о каком аппетите и речи не шло, так что каждый прием пищи превращался в пытку. — Что у нас с деньгами? — спросила она как-то. — Не думай об этом, — отмахнулась мама. — Что значит не думай? Жить на что-то надо. Она потерла лицо руками. — Отдохни как следует, приди в себя. Надо жизнь начинать заново. На хрена, — мрачно подумала она, но вслух не сказала. Оглядела крохотную кухню, приподнимая бровь. Но летом здесь было хорошо. — Я найду работу. — Не торопись. — Что делать будем сегодня? Мама затихла, глядя в окно. — Как ты себя чувствуешь? Эти однообразные допросы ее убивали. Приглушенные голоса, мертвелая статичность дома, хождение на цыпочках, будто она была в плену у извергов, и теперь не избежать ПТСР. Как будто она пыталась покончить с собой, а не попала в катастрофу. — Нормально я себя чувствую, — буркнула девушка, отворачиваясь к окну. — Погулять бы. — Мокро. — Ну и что теперь, на улицу не выходить? Мама выразительно посмотрела на нее, молча шикая. Она сунула в рот еще ложку и потом совсем отложила ее.  — Я пропустила все лето, — убито проговорила она. — Весь июль и август. В июле и августе самые любимые дни. Все тепло, вся радость. — В следующем году будет еще, — мама подтянула тарелку к себе. — Я не доживу, — она даже не успела подумать. Мама ощутимо напряглась, воззряясь на нее с таким лицом, словно ей залепили пощечину. — Иногда мне кажется… — Иногда мне кажется, что это какой-то сумасшедший дом. Как будто я не просыпалась. Как будто весь звук выключили и высосали кислород. Что происходит, мам? Ты можешь улыбнуться мне хотя бы? У нее были опухшие красные глаза. Она нервно потерла лицо ладонью, стараясь не расплакаться. Безымянную снова охватило чувство паники. Приехали — панические атаки дома, прямо на кухне. Схватиться за полушария и качаться из стороны в сторону, сжав зубы — иначе поднимется ор. Она тихо сползла со стула и ушла в ванную, стараясь отворять и закрывать дверь бесшумно. Это отходняк? Такой побочный эффект от Земли 199999, или от комы? У нее шизофрения? Она взглянула в зеркало на свое черно-белое лицо. Оно правда стало черно-белым. От страха она сначала отпрянула, а потом поняла, что просто стоит в темноте. Один раз ей приснилось, что она сидела на скамейке в парке, куда ее класс обычно выходил на физ-ру весной. Шел дождь, противный осенний дождь, и скамейка была липкая, и она сидела на ней, положив ладони по бокам от себя. На белом дереве лежали опавшие желтоватые листья, и она не могла даже подвинуться, чтобы снять их и сбросить на землю. Она сидела на ней сто лет, а Демон стоял над ней, охраняя, чтобы она не встала. Он сказал: не вставай, и она не могла встать. Как же надоело бороться с ним всю свою гребаную жизнь, пересиливать себя каждый день, когда это ни к чему не вело, только чтобы он вновь и вновь хватал за шею и усаживал на эту скамейку и приказывал сидеть. Как она устала от всего этого. Она не знала, что произошло в родном мире за те три месяца, что ее не было. Не было интересно, как там дела у президента, и умер ли кто-нибудь еще, сколько самолетов упало, и какую станцию метро в Париже взорвали. Она не смотрела здешние новости, потому что они были полны лжи и пропаганды. Айфон выжил в крушении, поменявшись местами с айподом, и она только иногда открывала Гардиан, но там все было то же: в Венесуэле митинги. В Голландии несколько студентов устроили переворот в университете. США ругается с собственным ФБР, Лондон все собирает деньги после пожара, который был четыре месяца назад. Никто не знает о существовании Ваканды и о том, что у нее новый король, на которого уже было совершено неудачное покушение. Никто не смотрит в небо в ожидании иноземных кораблей, с которых высадится армия Таноса. Что касается мира комиксов — все ждут Лигу Справедливости, скептично посмеиваясь, и с замиранием сердца — Рагнарек. Здесь все снова знают, кто такой Бэтмен, так как — что иронично — его не существует. Приехала в гости подруга, которую она называла Девять. Причина — в синестезии. Ее имя было глубокого фиолетового цвета, а цифра девять — полностью черная. Она была единственным человеком, который мог бы адекватно оценить масштабы ее сумасшествия, даже если бы она полностью слетела с катушек. Она отказывалась выходить из комнаты, пролеживая на кровати целыми днями, так что Девять пришла прямо туда, усаживаясь почти верхом на подругу, и приветственно шлепая ее по мягкому месту. Несколько минут они молча слушали дождь, бьющий по окну. Потом медленно завязался разговор. Потом она села, и обе оказались плечом к плечу, и это было первое тепло в старом мире, которое она полностью ощутила. — Как мама? — спросила Девять. — Несчастна, — шепотом проговорила она. Обе посмотрели на открытую дверь. — Почему? — Я не знаю. Она как будто не смогла отойти от этого всего. Я уже здесь, но она все еще страдает, — тяжело сказала она, — я не знаю, почему. — Надо дать ей время. — Ага, — девица остервенело мотнула головой, — кто в коме был? Она или я? — Ну, она же думала, что ты никогда не проснешься. — Ну я же проснулась, — свистящим шепотом отбилась та. Девять толкнула подругу плечом. — Ты не выглядишь сильно жизнерадостной. Ее тон, как всегда, был утвердительным, финальным, и очень рациональным. Ей было сложно перечить. Она говорила на отмашь. — Сейчас октябрь, какая тут жизнерадостность. — Если бы я полежала в коме три месяца и избежала смерти, я бы дико радовалась, даже в апреле. Девять знала, что она ненавидит апрель, потому что месяц этот бледно-желтый, и холодный. Девять оглядывала комнату, как бы представляя себя другим человеком и думая, что безымянная девица видит здесь, вернувшись из долгого путешествия в подземное царство. Она взглянула на обои и улыбнулась. — Ты-то как? — Девять повернулась к ней, и ее серо-зеленые глаза пристально вперились в лицо. Это были глаза хамелеона, непроницаемые и выразительные одновременно. — Я… — и мысль снова ее покинула. Будто спичка зажглась в мозгу и тут же погасла. — Что с тобой? — Я… — она сжала кулаки, глядя на свои костяшки. Перед глазами встало собственное счастливое и усталое отражение в зеркале ванной комнате сюиты. — Я была не здесь. Девять молчала. Она все рассказала. Про поезд, про то, как она открыла глаза и услышала американскую речь и сразу поняла, что что-то не так. Про появление Железного Человека, — рассказывая, она сама себя тоже слушала, еще раз проверяя историю на достоверность, пытаясь определить, как это звучит со стороны. Звучало просто дико. Камни Бесконечности, Баки Барнс, появляющийся из толпы на Таймс-Сквер, Таймс-Сквер, Вижен, подчиняющийся ее слову, и суперсила. Звучало как билет в дурдом в один конец. Как фанфик. Как даже не совсем логичный, не совсем остроумный сценарий к заключительной картине очередной фазы линейки. Девять долго молчала, когда она закончила на супермаркете и лежащем на полу Стиве. Кажется, Кэп еще дышал, но она не была уверена, что не додумала это ради собственного успокоения. Однако это не важно, если все это было плодом коматозного воображения. На ее лице не дрогнула ни одна мышца, она всегда слушала спокойно, даже когда, положа руку на сердце, хотелось видеть реакцию. Она не открывала рот, не перебивала и не охала. Не смеялась и не хмурилась, по ее лицу было невозможно что-то прочесть. Но сейчас она уже долго молчала. — У тебя есть фотографии или задокументированное описание повреждений после крушения? — наконец спросила Девять. Она покачала головой. — Не так уж и похожи следы от побоев на следы от аварии, — подруга потерла колени, задумываясь. — Ты веришь мне? — А ты себе веришь? Они одновременно взглянули на двухмерных Иксменов на стене. Те казались совершенно ненастоящими. — Я уже не знаю. Сначала меня охватила паника, потому что я не знала, выжил ли Стив. Он ему кулак в грудь вогнал. Девять поморщилась. — Паника — это нормальное состояние после комы. Давай подумаем логично и вернемся к началу: как Баки проник в Башню? Почему он оказался сразу на пятьдесят пятом этаже? Она пожала плечами. — Почему Пятница то отзывалась, то пропадала? Чем занимался Тони в последние дни? Она сглотнула. Горло было сухое. — Почему Баки остался в Башне, а не ушел? — Я же сказала — ему некуда было уйти. — Если он добрался до Нью-Йорка из Кении, значит, мог найти способ перемещаться незаметно. Он ведь прожил два года до этого в полном одиночестве, и его не могли найти до самого дня подрыва в Вене. Она потерла лоб. Невозможно знать все. Она не могла знать, чем занимался Тони в последние дни — просто потому что он не пускал никого в лабораторию. Но теперь, под давлением логичности Девять, казалось, что эти пятна — ее авторские оплошности, нестыковки воображения, а не обыкновенная неспособность быть везде одновременно. — Как ты умудрилась научиться боксировать за пару недель? — тихо спросила она. — Слушай, — не выдержала девица. Та схватила девушку за руку, и вдруг показалось, будто лассо накинули на запястье, и потянули куда-то к свету. — Я не говорю, что не верю тебе. Я пытаюсь понять. Да? Мы пытаемся понять. Мы рассуждаем. — Сэм тренировал меня каждый день, а потом я приходила в зал ночью. А Баки вообще не оставил мне выбора. Если бы я не научилась отбивать его удары и управлять силой, он бы мне все кости переломал, — выпалила она. Была бы Девять там, посмотрела бы на это. Это были не тренировки, а муштра, — ты не представляешь, в каком темпе… — Т-шш. Хорошо. Другой вопрос… Спутник? Серьезно? Это был бы большой косяк, если бы девица придумывала всю историю. Спутника не было в MCU. Он был в комиксах. И действовал на Барнса не так. Вместо того, чтобы шлепнуться без чувств, он просто пришел в себя. У нее не было этому объяснения. Ей казалось, Девять по кускам разрушает всю Землю 199999. Ей надо было внимательнее читать книгу Ричардса. Может быть, уже был создан триллион новых ответвлений реальности, пока она была там. Пришла из другого мира — и ну давай наводить беспорядок в мирном течении событий. Может быть, ничего нельзя объяснить. И уж тем более — найти способ вернуться. Да и как — теперь? — Что-то не так, — пожаловалась она. — Много что не так, — Девять была вся в размышлениях. Она неизмеримо ценила ее за то, что девушка восприняла весь этот бред серьезно. Может быть, они вдвоем, в своем эскапизме, могли создать и поставить на сваи целый функционирующий мир. Она бы занималась проектированием и инженерией, а безымянная бы наполняла его формами жизни. Девять бы рисовала карту неба. — Я не об этом. Я о том, что происходит сейчас. Она слезла с кровати, прихрамывая. Если она не двигалась долго, конечности снова впадали в ленивость. Из носа текло. Она плакала целыми днями, не замечая этого, слезы текли сами по себе, будто она ныла не переставая. Девять внимательно наблюдала за ее движениями. — Что-то не так, — она начала бродить туда-обратно по комнате. — Все слишком серое, — застонала девушка, скребя руку, — слишком тихое. Даже дождь — тихий. И я постоянно уставшая. Постоянно хочу спать. Мама плачет целыми днями, будто я умерла. Она раньше не была такой. Она была хорошей мамой. Моя мама выводила бы меня гулять каждый день и звала бы семью в гости постоянно, и свозила бы меня в кафе, чтобы я могла обожраться картошкой фри, и устроила бы что-нибудь типа огромного праздника, потому что я жива. Это точно Земля двенадцать восемнадцать? Девять не ответила, и она подумала, что правда сходит с ума. Какая еще Земля это может быть? Девушка взялась за кончик носа, пощипывая его. — У меня нет ни следа на теле, но все болит, — она со злостью пнула свой рюкзак. — Чего-то не хватает. — Ты с Чарли давно говорила? — спросила Девять. Та застыла, пытаясь вспомнить. — Вообще ни разу с тех пор, как проснулась. Его как будто больше нет. У меня пустота внутри, — она присела, отворачиваясь, чтобы Девять не видела, как она плачет. Чтобы занять руки, она начала выгребать свое барахло из рюкзака. Руки едва слушались. Она подняла рюкзак и вытряхнула все содержимое на пол, удовлетворяясь этим и вставая. — Девять, — она сильно втянула воздух носом. — Как меня зовут? И даже обернулась, чтобы хотя бы прочесть по губам. Девять нахмурилась, приподнимаясь на руках, и сказала что-то, но послышался только шум. Свет из окна за ее плечами скрадывал ее лицо. — Как? Девять повторила. Снова шум. Она отвернулась обратно к рюкзаку, ошарашенно глядя на пол. Сначала она не понимала, на что смотрит, потому что думала. Потом присмотрелась. В куче темной одежды лежал телефон-раскладушка. Она снова присела подбирая его и раскрывая в руке. Шум в ушах нарастал. Девять что-то вскрикнула. — Что?! Она сощурилась, пытаясь разглядеть Девять, но между ними будто была стена грязной, мутной воды. Девять встала на ее кровати на четвереньках. Ее губы шевелились. — Прыгай! Шум в ушах перерос в вой, и что-то подхватило ее сзади, будто на шею набросили петлю. Что значит «прыгай»? Что это за тупой совет! Ее сильно дернуло, и ноги оторвались от пола. Она зажмурилась, пытаясь выдержать давление со всех сторон. Снова шум — будто поезд разбивается на мелкие куски. Потом она приземлилась на лицо, и его тут же обожгло. Девица вздрогнула, поднимая себя на руках и прижимая ладони к лицу. Снег. Она проморгалась — вокруг был снег, сильные порывы ветра кидали волны снегопада в разные стороны, бешено встряхивая воздух. Она знала это место. Это река, там, дома, ну — совсем дома, куда мама водила ее кататься на санках в детстве. Когда она была маленькая, снег в солнечные дни сверкал как золото, и обжигал глаза, так, что смотреть вперед было больно. Небо тогда было кристально-голубым, просторным, а она была маленькой, будто в снежной пустыне. Она отирала пар с лица рукавичками, и вода тут же превращалась в кристаллы, и царапала щеки. Сейчас ничего вокруг не было видно на десять метров вперед — поднялась настоящая вьюга. Но она узнала изгиб реки, уводящий влево. За спиной был косой черный мост, перекинувшийся с одного берега на другой. Она опустила лицо вниз — и увидела свои ноги, стопы и пальцы — в снегу. Кожу жгло до онемения, но вдруг ее это обрадовало: вот теперь она проснулась. В этом ветру сложно даже дышать, не говоря уж о том, чтобы стоять по лодыжку в ледяном снегу босиком. Но она здесь, и она жива. Девица подняла одну ногу, потирая стопу о голень, и увидела то, чего ждала. — Появляешься тут, — хрипло крикнула она, удивляясь силе своего голоса, — как призрак. Я тебя больше не боюсь. Он вынырнул из клубов снега, осторожно останавливаясь в десяти шагах. Его тонкие руки с когтями обхватили худые плечи. Фарфоровое лицо сморщилось от боли, будто ему могло быть холодно, или грустно. Девица скривилась, пробуя ноги. Может быть, придется потом ампутировать, но пока они прикреплены к бедрам, лучше бежать. Она развернулась и побежала к мосту, поскользнулась и тут же упала на зад, больно ударяясь копчиком. На плечо тут же легла рука. — Куда ты? Она с силой стряхнула его руку, поднимаясь. Колени снова начали знакомо скрипеть, и слабость придала ей сил. — Домой! — заорала она. — Ты уже дома. — Что, заговорил по-человечески? Ее голос почти тонул в вое метели. Она снова принялась бежать. Мост казался все ближе и ближе. Еще раз поскользнувшись босыми ногами, она приостановилась, вглядываясь вниз. Лед-то был совсем тонкий — такой нежный и ровный, под небольшим слоем совсем свежего снега. Она обернулась на Демона, который неторопливо следовал за ней как собака. Ноги жгло ужасно, и все тело тряслось, но она замерла на месте, сгибая колени. И начала прыгать.

*http://polutona.ru/?show=dvoetochie&id=153