Я не сдамся!

Искра — Давай, Искра! Ты сможешь! — слышала я голос Листвички через пелену страха и боли. Волна боли, словно пожар, распространилась по всему телу от живота. Я крепко сжала палку зубами, скуля от невыносимого чувства. Больно, как больно, великие звёзды, я не могу… — Давай! — короткий крик сквозь стиснутые зубы впитали стены Детской. — Умница! Это кошечка! Пеплогривка, займись ей, пожалуйста. Давай, Искра! Остался второй котёнок! Перед глазами всё поплыло, я закричала от адской боли, выгибаясь и впиваясь в палку зубами ещё сильнее, пока по ней не пошли трещины. Когти отчаянно скребли по земле, моё сиплое прерывистое дыхание заглушало для меня все остальные звуки, стук сердца отдавался в голове. Звёзды, как больно… Палатка поплыла перед глазами, уступая место красному мареву. — Нет! Искра! — лапы целительницы стали давить на живот и гладить его. — Нет-нет-нет! Это конец… Я запрокинула голову назад, тщетно пытаясь вдохнуть, и невидящим взглядом мазнула по глазам светло-бурой кошки, наполненными слезами, когда зацепилась за ледяные глаза. Коршун… Это имя вызывало во мне разные чувства. От всепожирающей ненависти до трепетной любви. Его взгляд, его запах, его голос заставляли сердце пускаться в бешеный ритм. Кислорода вдруг становилось ничтожно мало, а льдистые глаза так и манили к себе, как паук заманивает жертв в свои сети. Я резко отвела взгляд, по щекам текли слёзы, но я упрямо сжала палку, напрягая каждую мышцу своего тела. Я не умру у него на глазах! Я не сдамся так просто! Последняя волна адских судорог прошлась по телу, вырывая из горла очередной хриплый крик. — Искра, солнышко! Молодец! Это котик, — Листвичка нежно лизнула меня в лоб. — Ты справилась… Слабо кивнув, я слегка приподняла голову, чтобы посмотреть на своих котят. К животу прижимались два комочка: небольшой серебристый и крупный бурый. Мои дети… Я счастливо улыбнулась, обнимая их хвостом. — Мои хорошие… — тихо просипела я и легла на подстилку снова, не в силах справиться с слабостью и головокружением. Я слишком поздно заметила, что в палатке никого не осталось. Осознание пришло только тогда, когда в проходе Детской показалась исполинская фигура. Я с подозрением и предупреждением смотрела на него, всем видом показывая, что если он решит убить котят, я буду сражаться с ним до последней крови, но не позволю навредить им. Коршун несколько мгновений стоял на месте и глядел на меня, не мигая. А потом неслышно прошёл дальше и под моим внимательным и недоверчивым взглядом лёг позади меня. Его запах и ощущение его тела спиной окутали меня с головой, лишив рассудка. Я потрясла головой, стараясь снять с себя наваждение. Воин Тьмы коснулся хвостом моего хвоста, прикрывающего малышей, и, посмотрев на меня, проговорил: — Покажи, — и ни гнева, ни презрения, ни холода. Какое-то пугающее спокойствие… Я рвано вздохнула и подняла хвост, открывая его взору попискивающих комочков, прижимающихся к животу и пьющих молоко. Крупный кот долго смотрел на них, не мигая. После чего наклонился к ним, заставив меня напрячься всем телом и выпустить когти, и уткнулся носом в бурого котёнка, вдохнув его запах. Малыш испуганно пискнул, и у меня сжалось сердце. Выпрямившись, Коршун снова посмотрел на меня. — Его будут звать Орлишкой, — сказал он тоном, явно не терпящим протестов. — Через три луны им займётся Звездолом, — сердце пропустило удар. — Нет, прошу тебя, только не Звездолом! Он убьёт его! — воскликнула я, поддавшись вперёд. — Всё зависит от того, насколько сильным вырастет малыш, а это уже — напрямую от тебя. С дочкой можешь что угодно сделать, хоть утопить. Она слишком рыхленькая, — полосатый воин направил когтистую лапу в её сторону. Мир перевернулся и покачнулся перед глазами, остановившись звоном в ушах. Сердце грозилось сломать рёбра. Секунда, дальше разум отдался инстинктам. Свирепо зашипев, я со всей силы, на которую была способна, дала ему когтистую пощёчину и быстро встала в боевую стойку, пряча за собой запищавших котят и превозмогая слабость и боль в теле. Коршун потряс головой, видимо приходя в себя, и с ледяной яростью посмотрел мне в глаза, возвышаясь надо мной. — Не смей прикасаться к моим котятам! — чеканя слова, прорычала я. — Это наши котята, Искра. И я имею право делать с ними всё, что захочу. И ты, — процедил он, — не в праве мешать мне. — Ты их и когтем не тронешь, пока я жива. Убирайся отсюда! Иди готовь свою армию подхалим... — клыки больно впились в загривок, и меня откинуло к стене, хорошенько приложив об неё. Рёбра и позвоночник жалобно затрещали, а я, не в силах удержаться от падения, с глухим стуком рухнула на пол палатки, заходясь в судорожном кашле и пытаясь сделать спасительный глоток воздуха. Звон начал давить на рассудок, пока чёрные мушки вперемешку со слезами не давали увидеть ситуацию, но я чувствовала, как Коршун подходит к испуганным котятам. Дрожь прошлась по телу, сжимаясь ледяным и острым кольцом вокруг бешено колотившегося сердца. Я заскребла когтями по земле в надежде унять поступившую к горлу истерику. Тщетно. В разум прорезался протестующий котячий писк, лёгкие застыли, не подчиняясь приказам мозга. — К-коршун… Умоляю… — просипела я, со слезами глядя на него и боясь пошевелиться, чтобы не подтолкнуть его к убийству серебряного тельца. — Н-не на-до… Пожалуйста, Коршун… Встретившись взглядом с всё той же ледяной ненавистью, я опустила голову и затряслась в неконтролируемых рыданиях. Котячий крик вонзился в сердце, заставив меня без сил свалиться на пол в лужу крови, которая стекала с прокушенного загривка. Нет, нет, нет… Он же не мог… Он же не мог убить её! Нет! Я не верю! Кто-то грубо схватил меня за загривок, рывком поставив на лапы, но от головокружения я тут же села, не в силах стоять. И вздрогнула, почувствовав, как большая голова кота уткнулась мне в плечо. Он хрипло выдохнул сквозь стиснутые зубы и процедил: — Я ненавижу тебя. Ненавижу, — я стеклянными глазами смотрела перед собой в пустоту, продолжая выслушивать его судорожный шёпот. — Я бы распорол тебе живот, я бы сломал тебе все твои тонкие и хрупкие кости, чтобы ты захлёбывалась собственными слезами и кровью. Настолько сильно я ненавижу тебя. Всхлип вырвался наружу, выводя меня из некого транса. Тогда я заметила, что шерсть на щеках вся мокрая от льющихся слёз. Всхлип. Ещё один. Ещё. Плач сдавливает горло. Коршун уничтожал меня день за днём. Медленно… Не спеша… Настолько осточертели его постоянные холод и безразличие, что сейчас… Его защита дала слабину, я чувствовала это очень ясно. Словно через трещину в льду вырвалась его обжигающая ненависть, но так приятно было осознать, что ему больно. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу тебя, Коршун. Всей своей жалкой душой, но говорю совсем другое. — Так сильно ненавидишь, — хрипло проговорила я, не сдерживая нервный смешок. — Я ненавижу тебя не меньше. И сейчас осознание, что тебе мерзко от своего собственного поступка, вливает в меня силы. И именно ненависть к тебе не даёт мне умереть, — и внезапно пелена слёз застелила глаза. — Но… Это не мешает любви… Я люблю тебя. И эта любовь отравляет разум, ты даже не… Да откуда тебе знать вообще о любви, — я натыкаюсь на его горящий взгляд. — У меня не осталось других чувств, кроме этих двух. Я и живу только благодаря им и совсем скоро сойду с ума. И тогда… Тогда, Коршун, твоя ненависть тебя не спасёт, потому что я буду бороться, даже умирая. Ты не сломаешь меня, как бы ты не хотел, потому что я не сдамся так просто. Я буду биться с тобой до конца. И по взгляду воина тьмы понимаю, что он не верит. Думает, что я спятила. Пускай так. Думает, что я настолько слаба, что не ударю ему в спину. Напрасно. Я закрою свою любовь ненавистью и разорву ему глотку, пока мои воины будут разрывать на части его союзников. Ты заплатишь за смерть моей дочки, Коршун. Ты будешь корчиться с позвонками наружу в жалких попытках собрать свои внутренности обратно, а я буду упиваться хрипами боли и бульканьем, которые будут изторгаться из твоей глотки…