Раб на воле

      С того дня мы долгое время не пересекались. Фенрис забаррикадировался в своем особняке и носу оттуда не казывал. Я же не испытывал ни малейшего желания заходить к нему. Видеть его. Думать о нем. И все же непрестанно думал. Время от времени я поражался, что эльф не покинул город (что раз за разом подтверждал навещавший его Варрик), ведь, как он сам говорил до этого, я - единственное, что удерживало Фенриса в Киркволле. Но что же теперь? И вообще, разве мне есть дело до этого?       Да, дело обстояло именно так, что я серьезно усомнился в его верности. Ожесточился, и каждый раз глядя на него, вспоминая ночь, что была три года назад, прокручивая в голове все те сладкие ласки, что он дарил мне, как страстно и покорно отдавался, я лишь больше злился. Все это значило лишь одно: он был готов предать все, что было между нами по первому же зову своего хозяина. Как же жаль, что именно Варрик покончил с Данариусом, а не я, собственноручно! А впрочем… Разве принесло бы мне это должного удовлетворения? На миг лишь. Горечь бы все равно осталась.       Прошло больше месяца, прежде чем мы снова стали куда-то выбираться вместе. Его, ставшие уже просто родными за столько лет, черты лица, его глаза, язвили меня, не грели, а больно кололи сердце. Видеть его, быть рядом с ним стало просто невыносимо, хоть и Мерриль продолжала подшучивать над ним, дескать, он смотрит на меня щенячьими глазами, когда я отворачиваюсь. Голос Фенриса сильно менялся, когда она говорила это. Он становился мягче, добрее, хотя грубил он ей в ответ, как и прежде, заздраво. Никто не обижался. Все привыкли. А Варрик еще и понимающе поглядывал на меня и периодически хлопал по плечу. ***       Однажды он подошел ко мне во время привала у Расколотой горы. Фенриса в тот день с нами не было, была одна только Мерриль, подавно забывшаяся в беспокойном сне возле костра. Я сидел на тюке с припасами поодаль, сосредоточенно точил прутик ножиком, ковырял им в щетине, потом отбрасывал в сторону и принимался за новый. Варрик, естественно, не упустил возможности разбавить мое общество с разнородной древесиной своим собственным.       - Ты еще можешь спать, - не отрывая от своей работы глаз, сообщил я. – Я разбужу.       - Да что-то не спится мне, знаешь ли, - гном состроил свою привычную физиономию, готовую язвить и подшучивать. – Ты такой кислый, Хоук, что мне кажется, что у меня во рту у самого наг напрудил.       Я хмыкнул, натянув удовлетворённую ухмылку. Такой ерундой, я знал, Варрика Тетраса не проведешь.       - Ну, давай, Хоук, делись со мною всеми секретами своей души. Что так гнетет тебя, что ты сгоняешь этот гнет на несчастном дереве?       Я вздохнул вздохом обреченного на неизбежные вечные муки.       - Фенрис.       - Опять ты убиваешься из-за этого остроухого! – возвел очи горе гном. – Клянусь задницей Андрасте, если бы он стоил столько, сколько ты на него тратишь нервов, я бы подумал, что ты носишься за орлесианской императрицей!       Я усмехнулся.       - Или за её кошкой.       - А тут всего лишь мрачный эльф с кучей проблем, комплексов и… сомнительных наклонностей, - продолжил Варрик. – На твоем месте я бы радовался, что так споро отделался от него.       - Ты и не на моем месте, - нахмурился я. – Я, представь себе… Того. Может быть, чувства к нему испытываю.       - Чего-чего? Чувства? – гном выкатил на меня свои маленькие, хитрые, но на сей момент весьма ошарашенные глаза. – У тебя к этому тевинтерцу?! Побойся Создателя, Хоук. Не приведи, если они окажутся взаимными.       - Не окажутся, - грубо отрезал я. – А почему это «не приведи»?       - Потому что этот «беленький» – чертов нагов сын, ты не заметил? Стоит его тронуть, он тотчас выпускает свои иголки. Он тебе мирную жизнь не устроит, поверь уж мне.       - А не надо мне мира. – Я помолчал. – И его мне не надо. Он сказал своё слово три года назад, и сейчас сказал, когда поднял на меня меч. Меч, подаренный ему мною, между прочим! Пусть делает что хочет, мне от него больше ничего не нужно.       Варрик замолчал, и замолчал надолго, рассматривая, как я беспощадно терзаю прутики. Он что-то проворчал, кашлянул пару раз, и вдруг заговорил словами, какие я не ожидал услышать от него:       - Не знаю, зачем я тебе это говорю, Хоук, но знаю, что я пожалею об этом. Но еще знаю, что ты обязан это услышать. Прежде всего, насчет того помешательства в «Висельнике». Твой эльф весь покрыт лириумом. Помнишь Бартранда, братца моего? У него крыша тоже на этой почве поехала. У немагов от него, говорят, и не такие приходы случаются.       - Идол Бартранда просто свёл его с ума, Варрик, - парировал я. – Выходит, что Фенрис еще и опасен. Чудно.       - Дослушай, что я тебе скажу, а потом будешь ворчать на свои деревяшки сколько захочешь! Так вот. Я узнал, что тевинтерцы теперь часто клеймят своих рабов именно лириумом, чтобы заклеймивший его мог, с помощью магии или лабуды вроде неё подчинить себе разум жертвы, раба то бишь. Короче говоря, в этой каше попробуй разберись, но я могу сказать точно: то что твой остроухий пижон еще сопротивлялся, а не набросился на тебя, как бронто на кусок мяса, делает ему честь. Побольше чем Бартранду – точно.       Варрик помолчал. Я тоже. Я вспоминал рассказ Фенриса про то, как Данариус нашел его среди воинов тумана, после того как тот сбежал. Как приказал убить людей, приютивших его, и тот послушался. Он не хотел убивать… но убил их всех. И сам не понимал - почему.       Может, Варрик прав?..       - А, и еще. Ну, это мелочь, платок его. На руке который, красный такой, помнишь? Он его как повесил на руку три года назад, так и носит. Это долийская традиция. Ему наша Маргаритка рассказала, а вчера – и мне.       - Ну, не томи, нагов ты сын! – я сжал кулаки. – Что это значит?       - Да то и значит, что втрескался твой эльф, по самые эльфячьи уши втрескался. Беда, словом.